Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 85)

Незамужняя леди – мисс Нортон, богатая, образованная и добрая. Она заговорила со мной сегодня за ужином (я снова ела за общим столом, ведь так весело наблюдать за людьми) и пригласила меня зайти к ней в комнату. У неё прекрасные книги и картины, она знакома с интересными людьми и кажется дружелюбной, я постараюсь быть с ней милой, потому что на самом деле хочу попасть в хорошее общество, только не то, которое нравится Эми.

Вчера вечером я была в нашей гостиной, когда вошёл мистер Баэр с газетами для миссис Кирк. Её там не было, но Минни, маленькая старушка, очень мило представила ему меня:

– Это подруга нашей мамы, мисс Марч.

– Да, она весёлая, и она нам очень нравится, – добавила Китти, enfant terrible[102].

Мы поклонились друг другу, а затем рассмеялись, потому что чопорное знакомство и прямолинейное добавление составляли довольно забавный контраст.

– Ах да, я слышал, что эти шалуньи досаждают вам, мис Марш. Если это повторится, позовите меня, и я приду, – сказал он, угрожающе сдвинув брови, что привело маленьких негодниц в восторг.

Я пообещала, что так и сделаю, и он ушёл, но, похоже, я обречена часто с ним видеться, потому что сегодня, когда я проходила мимо его двери, выходя из дома, случайно постучала в неё своим зонтиком. Дверь распахнулась, и передо мной предстал профессор в халате, с большим синим носком в одной руке и штопальной иглой в другой. Он, казалось, совсем не смутился, потому что, когда я объяснилась и поспешила дальше, он махнул мне рукой, носком и всем остальным, сказав, как обычно громко и весело:

– Прекрасный день для прогулки. Bon voyage, mademoiselle![103]

Я смеялась всю дорогу вниз, но мне было немного жаль его: подумать только, бедняге приходится самому чинить свою одежду. Немецкие мужчины умеют вышивать, я знаю, но штопать носки – это совсем другое дело и не так изящно.

Ничего особенного, о чём можно было бы написать, не случилось, кроме визита к мисс Нортон – у неё комната, в которой полно красивых вещей, и сама она была очень обаятельна, потому что показала мне все свои сокровища и предложила иногда ходить на лекции и концерты в качестве её сопровождающей, если они мне понравятся. Она попросила об этом как об одолжении, но я уверена, что миссис Кирк рассказала ей о нас, и она делает это из доброты ко мне. Я горда, как Люцифер, но подобные одолжения от таких людей меня не обременяют, и я с благодарностью согласилась.

Когда я вернулась в детскую, в гостиной поднялся такой шум, что я заглянула туда и увидела мистера Баэра, стоявшего на четвереньках с Тиной на спине, Китти вела его на поводке из скакалки, а Минни кормила двух маленьких мальчиков печеньем с тмином, в то время как те ревели и яростно бились в клетках, построенных из стульев.

– Мы играем в зоопарк, – объяснила Китти.

– Это мой солн! – добавила Тина, держа профессора за волосы.

– Мама всегда разрешает нам делать то, что мы хотим, по субботам, когда к нам приходят Франц и Эмиль, не так ли, мистер Баэр? – спросила Минни.

«Солн» сел с таким же серьёзным видом, как и у всех остальных, и простодушно сказал мне:

– Я даю вам честное слофо, это правда, если мы будем шуметь слишком громко, скажите нам: «Тише!» – и мы будем играть потише.

Я пообещала так и сделать, но оставила дверь открытой и наслаждалась весельем не меньше, чем они, потому что я никогда не видела ничего более славного, чем эти забавы. Они играли в пятнашки и солдатиков, танцевали и пели, а когда начало смеркаться, все повалились на диван рядом с профессором, пока он рассказывал очаровательные сказки об аистах на верхушках дымоходов и маленьких «кобольдах»[104], которые катаются на падающих снежинках. Вот бы американцы вели себя так же просто и естественно, как немцы, правда?

Мне так нравится писать письма, что я могла бы продолжать вечно, если бы меня не останавливали соображения экономии, потому что, хотя я использовала тонкую бумагу и писала мелким почерком, я дрожу при одной мысли о марках, которые понадобятся, чтобы отправить это длинное послание. Перешлите мне, пожалуйста, письма Эми, как только вы сможете от них оторваться. Мои скромные истории звучат очень уныло по сравнению с её великолепием, но я знаю, они вам нравятся. Неужели Тедди так усердно учится, что не может найти время написать своим друзьям? Позаботься о нём как следует ради меня, Бет, и расскажи мне всё о малышах, и подари им всем море любви от вашей преданной Джо.

P. S. Перечитывая своё письмо, я нахожу его довольно «баэрским», но меня всегда интересовали эксцентричные люди, и мне действительно больше не о чем было писать. Благослови вас Господь!

Декабрь

Моя драгоценная Бетси,

Поскольку это будет не письмо, а небрежные каракули, я обращаюсь к тебе, так как оно может тебя позабавить и дать некоторое представление о том, как у меня идут дела, а у меня хотя всё и тихо, но довольно занятно, чему – о, возрадуйся! Приложив то, что Эми назвала бы «геркулановыми[105] усилиями» к возделыванию духа и морали[106], посеянные мной семена свежих идей начинают давать всходы, и молодые побеги изгибаются в нужном мне направлении. Мои ученицы не так мне интересны, как Тина и мальчишки, но я выполняю свой долг перед ними, и они меня любят. Франц и Эмиль – весёлые маленькие мальчики, они вполне пришлись мне по сердцу, так как смесь немецкого и американского духа постоянно побуждает их к бурной деятельности. Субботние вечера – это оживлённое время, проводим ли мы его дома или на улице, потому что в приятные деньки дети гурьбой идут гулять, как настоящие школьники, а мы с профессором следим за порядком, а потом нам так весело!

Теперь мы с профессором очень хорошие друзья, и я начала брать у него уроки немецкого. Я, правда, не могла удержаться, и всё было так забавно, что я должна тебе об этом рассказать. Начну с того, что миссис Кирк окликнула меня однажды, когда я проходила мимо комнаты мистера Баэра, где она копалась в его вещах.

– Вы когда-нибудь видели такое логово, моя дорогая? Зайдите-ка и помогите мне расставить по своим местам эти книги, потому что я перевернула тут всё вверх дном, пытаясь выяснить, что он сделал с шестью новыми носовыми платками, которые я недавно ему дала.

Я вошла и, пока мы убирались, огляделась, потому что это, без сомнения, было «логово» холостяка. Повсюду были разбросаны книги и бумаги, на каминной полке лежали старая, давно забытая флейта и сломанная пенковая трубка, на одном подоконнике щебетала ободранная птица без хвоста, а на другом красовалась коробка с белыми мышами. Среди рукописей лежали незаконченные кораблики и обрывки шнурков. Грязные маленькие ботиночки сушились перед камином, и по всей комнате виднелись следы, оставленные горячо любимыми профессором мальчиками, рабом которых он стал. После тщательного обыска были найдены три пропавших платка: один на птичьей клетке, другой – весь в чернильных пятнах, а третий обгорелый – он явно использовался в качестве прихватки.

– Что за человек! – добродушно рассмеялась миссис К., складывая то, что осталось от платков, в мешок для обрезков. – Я полагаю, остальные платки порваны, чтобы снарядить кораблики, перевязать порезанные пальцы или сделать хвосты воздушным змеям. Это ужасно, но я не могу его ругать за это. Он такой рассеянный и добрый, что позволяет этим мальчишкам из себя верёвки вить. Я согласилась стирать и зашивать его вещи, но он забывает мне их отдавать, а я забываю их проверять, так что иногда он выглядит совсем неопрятно.

– Позвольте мне починить его вещи, – попросила я. – Мне несложно, и ему незачем об этом знать. Я бы с удовольствием ему помогла, он так добр ко мне, приносит мою почту и одалживает свои книги.

Итак, я привела в порядок его вещи и связала пятки к двум парам его носков, потому что они потеряли форму из-за его странной штопки. Никто ему ничего не сказал, и я надеялась, что он и не узнает, но однажды на прошлой неделе он застал меня за этим занятием. Мне так интересно и забавно слушать уроки, которые он дает детям, что я полюбила учиться, потому что Тина вбегает и выбегает, оставляя дверь в гостиную открытой, и я слышу, что происходит за ней. Я сидела возле этой двери, заканчивала последний носок и пыталась понять, что он сказал своей новой ученице, которая так же глупа, как и я. Девушка ушла, и я подумала, что он тоже ушёл, было так тихо, и я деловито бормотала какой-то глагол и раскачивалась взад и вперёд самым нелепым образом, когда чей-то радостный возглас заставил меня поднять глаза, и я увидела мистера Баэра, который смотрел на меня и тихо смеялся, делая знаки Тине, чтобы она не выдавала его.

– Итак! – сказал он, когда я остановилась и уставилась на него как дурочка. – Вы подглядываете за мной, а я подглядываю за вами, и это неплохо, но, видите ли, я серьёзно спрашиваю: «Хотите учить немецкий?»

– Да, но вы слишком заняты. А я слишком глупа, чтобы учиться, – выпалила я, покраснев, как пион.

– Фуй! Мы найдем время, и нам удастся найти способности. Фечером я с великой радостью преподам вам небольшой урок, потому что, послушайте сюда, мис Марш, я должен вернуть вам долг. – И он указал на моё шитьё. – Да, – скажут они друг другу, эти такие добрые дамы, – он глупый старик, он не заметит, что мы делаем, он никогда не заметит, что пятки его носков больше не дырявые, он подумает, что его пуговицы вырастают заново сами, когда отрываются, и поверит, что шнурки сами себя зашивают. Ах! Но у меня есть глаза, и я многое вижу. У меня есть сердце, и я чувствую благодарность за это. Ну же, небольшой урок время от времени, или больше ни одна добрая фея не будет работать на меня и моих ребят.