Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 115)

– Всей душой, если ты будешь, как смелый святой Мартин[158], храбро скакать на коне по свету, останавливаясь, чтобы поделиться своим плащом с нищими.

– По рукам, и мы только выиграем от этого!

Итак, молодые супруги пожали друг другу руки, а затем с удовольствием зашагали дальше, чувствуя, что их милый дом может стать более уютным, так как они надеялись украсить жилища других людей, веря, что их ноги будут ступать увереннее по цветущему пути, расстилающемуся перед ними, если они сгладят неровности дороги для других ног, и чувствуя, что их сердца ещё теснее связала любовь, нежно помнящая о тех, кто менее счастлив, чем они.

Глава 22

Дейзи и Деми

Я не могу считать, что выполнила свой долг скромного историка семьи Марч, не посвятив по крайней мере одну главу двум самым ценным и важным её членам. Дейзи и Деми достигли возраста, с которого люди начинают нести ответственность за свои поступки, потому что в этом скоротечном периоде жизни дети трёх-четырёх лет заявляют о своих правах, а также добиваются их осуществления, и это больше, чем удаётся многим взрослым. Если когда-либо и существовали близнецы, которым грозила опасность стать окончательно испорченными обожанием, то это были эти щебечущие Бруки. Конечно, они были самыми замечательными детьми, когда-либо появлявшимися на свет, и это будет ясно, когда я упомяну, что они уже ходили в восемь месяцев, бегло разговаривали в двенадцать, а в два года заняли свои места за столом и вели себя, соблюдая приличия, которые очаровывали всех очевидцев. В три года Дейзи потребовала «игольник» и сшила мешочек буквально в четыре стежка. Она также обустроила домашнее хозяйство в буфете и управлялась с игрушечной кухонной плитой с таким мастерством, что это заставило Ханну прослезиться от гордости, а Деми учил буквы со своим дедушкой, который изобрёл новый способ обучения алфавиту, изображая буквы руками и ногами, таким образом объединяя гимнастику для ума и тела. У мальчика рано развились способности к механике, что восхищало его отца и расстраивало мать, потому что он пытался скопировать каждый механизм, который видел, и всегда устраивал хаотичный беспорядок в детской, установив там свою «швеймашину», таинственное устройство из верёвок, стульев, прищепок и катушек, чтобы колёсики «крутились и крутились». Кроме того, на спинку стула была подвешена корзина, в которую он тщетно пытался усадить свою слишком доверчивую сестру, с женской преданностью позволявшую ставить шишки на свою маленькую головку во время испытаний, пока её не спасли, тогда молодой изобретатель негодующе заметил: «Ну, мармар, это же подъёмник, и Деми пробует его поднять».

Хотя близнецы были совершенно непохожи по характеру, они замечательно ладили друг с другом и редко ссорились больше трёх раз в день. Конечно, Деми тиранил Дейзи и смело защищал её от любого другого агрессора, в то время как Дейзи превратила себя в рабу на галерах и обожала своего брата как единственное совершенное существо в мире. Розовощёкая, пухлая, весёлая, юная кроха, Дейзи могла найти свой путь к сердцу каждого и уютно устроиться там надолго. Она была одной из тех очаровательных маленьких девочек, которые, кажется, созданы для того, чтобы их целовали и обнимали, наряжали и обожали, как маленьких богинь, и выставляли на всеобщее одобрение по всем торжественным поводам. Её маленькие достоинства были так милы, что она бы вполне могла считаться ангелом, если бы некоторые небольшие шалости не делали её существом восхитительно человеческим. В её мире всегда была прекрасная погода, и каждое утро она в своей ночной рубашечке карабкалась на подоконник, чтобы выглянуть из окна и сказать, независимо от того, шёл ли дождь или светило солнце: «О, холоший день, о, холоший день!» Все были её друзьями, и она так доверчиво целовала любого незнакомца, что самый закоренелый холостяк смягчался, а те, кто любит детей, становились верными поклонниками этой малышки.

– Дейзи любит всех, – сказала она однажды, раскрывая объятия, держа ложку в одной руке и кружку в другой, словно желая обнять и накормить весь мир.

По мере того как она росла, её мать всё больше понимала, что «Голубятню» благословило присутствие такой безмятежной и любящей обитательницы, как та, что помогла сделать старый дом уютным и родным, и молилась, чтобы её обошла беда, подобная той, которая недавно показала им, как долго они принимали у себя ангела, не подозревая об этом. Дедушка часто называл её Бет, а бабушка присматривала за ней с неустанной преданностью, словно пытаясь исправить какую-то прошлую ошибку, которую ничьи другие глаза не могли обнаружить.

Деми, как истинный янки, был любознателен, хотел всё знать и часто сильно огорчался, когда не мог получить удовлетворительных ответов на своё вечное «Для чего?».

Он также обладал склонностью к философии, к великому удовольствию своего деда, который имел обыкновение вести с ним сократические беседы, в которых не по годам развитый ученик иногда ставил своего учителя в тупик, к нескрываемому удовольствию женской части семейства.

– Что заставляет мои ноги ходить, деда? – спросил молодой философ, с задумчивым видом рассматривая эти энергичные части своего тела, отдыхая однажды вечером после шалостей, связанных с укладыванием в постель.

– Это твой маленький умишко, Деми, – ответил мудрец, почтительно поглаживая светлую головку.

– Что такое маленький умишек?

– Это то, что заставляет твоё тело двигаться, как пружина заставляла вращаться колёсики в моих часах, когда я показывал тебе их.

– Открой меня. Я хочу посмотреть, как оно крутится внутри.

– Я не могу этого сделать, так же как ты не можешь открыть часы. Бог заводит тебя, и ты ходишь, пока Он не остановит тебя.

– Правда? – И карие глаза Деми расширились и заблестели, когда он осознал новую мысль. – И меня заводят, как часы?

– Да, но я не могу показать тебе, как это делается, потому что это происходит, когда мы не видим.

Деми пощупал свою спину, словно ожидая обнаружить там крышку, как у часов, а затем серьёзно заметил:

– Я думаю, что Бох делает это, пока я сплю.

Последовали тщательные разъяснения, которые он выслушал так внимательно, что встревоженная бабушка сказала:

– Дорогой, ты считаешь разумным говорить о таких вещах с таким маленьким ребёнком? У него уже опухают веки от усталости, и он учится задавать самые неразрешимые вопросы.

– Если он достаточно взрослый, чтобы задать такой вопрос, то он достаточно взрослый, чтобы получить правдивые ответы. Я не вкладываю мысли в его голову, но помогаю ему раскрыть те идеи, которые у него уже есть. Эти дети мудрее нас, и я не сомневаюсь, что мальчик понял каждое слово, которое я ему сказал. А теперь, Деми, скажи мне, где у тебя ум.

Если бы мальчик ответил, как Алкивиад[159]: «Клянусь богами, Сократ, я не могу сказать», его дедушка не удивился бы, но когда, постояв мгновение на одной ноге, как задумчивый юный аист, он ответил тоном спокойной убеждённости: «В моём животике», старый джентльмен мог только присоединиться к бабушкиному смеху и закончить этот урок метафизики.

Возможно, у материнской тревоги были бы основания, если бы Деми не привёл убедительных доказательств того, что он был не только подающим надежды философом, но и настоящим мальчишкой, так как часто после обсуждения, которое заставляло Ханну пророчествовать со зловещими кивками: «Этому ребёнку недолго жить на свете», он разворачивался и успокаивал её страхи некоторыми шалостями, которыми милые, чумазые, непослушные маленькие негодники расстраивают и радуют сердца своих родителей.

Мэг установила много моральных правил и старалась их соблюдать, но какая мать могла устоять против обаятельных уловок, хитроумных увёрток или невозмутимой дерзости этих маленьких мужчин и женщин, которые так рано проявляют себя истинными искусными ловкачами?[160]

– Больше никакого изюма, Деми. От него тебя стошнит, – говорит мама мальчику, который с неизменной регулярностью предлагает свои услуги на кухне в дни, когда готовят пудинг с изюмом.

– Мне нравится, когда тошнит.

– Ты сейчас здесь мне не нужен, так что беги и поиграй с Дейзи в ладушки.

Он неохотно уходит, но его обида грузом лежит на его сердце, и позднее, когда появляется возможность получить компенсацию, ему удаётся перехитрить свою маму ловкой сделкой.

– Вы сегодня были хорошими детками, и я поиграю с вами во всё, во что захотите, – говорит Мэг, ведя своих поварят наверх, тогда как пудинг преспокойно подрагивает в кастрюле.

– Правда, мармар? – спрашивает Деми, в чьей припудренной мукой голове уже родилась блестящая идея.

– Да, правда. Всё, что скажете, – отвечает недальновидная родительница, готовясь спеть «Три маленьких котёнка» полдюжины раз или отвести своё семейство «купить булочку за пенни», несмотря на ветер или озорного мальчишку. Но Деми загоняет её в угол спокойным ответом:

– Тогда мы пойдём и съедим весь изюм.

Тётя Додо была главным партнёром по играм и наперсницей обоих детей, и эта троица переворачивала вверх дном их маленький домик. Тётя Эми была для них до этих пор лишь именем, тётя Бет вскоре превратилась в приятное смутное воспоминание, но тётя Додо была живой реальностью, и они использовали её по максимуму, и за эту любезность она была глубоко им благодарна. Но когда появился мистер Баэр, Джо забыла о своих товарищах по играм, и страх и одиночество обрушились на их маленькие души. Дейзи, которая любила торговать поцелуями, потеряла своего лучшего клиента и обанкротилась. Деми с детской проницательностью вскоре обнаружил, что Додо больше нравится играть с «человеком-медведем», чем с ним, но, хотя ему было обидно, он скрыл свою боль, потому что у него не хватило духу оскорбить соперника, чей карман жилета был кладезем шоколадного драже и хранил в себе часы, и особо страстным любителям разрешалось вынимать их из футляра и даже беспрепятственно трясти.