Луиза Мэй Олкотт – Лоскутный мешочек тетушки Джо (страница 5)

Однажды, во время прогулки по затейливому Люксембургскому саду, веселый мой Варьо поведал мне вдруг историю, из которой я выяснила, какую сильную боль таит его сердце. В Польше была у него кузина. Едва он заговорил о ней, как лицо его больше слов мне сказало, сколь трогательно-романтические отношения их связывали. Передать этот рассказ в доподлинных выражениях моего мальчика не могу, но факты таковы.

С хорошенькой кузиной они вместе росли. Восемнадцатилетним Ладди влюбился в нее без памяти, она отвечала ему взаимностью, но связать свои жизни им не удалось. Отец прочил девушке более богатого жениха, а выйти замуж без родительского благословения в Польше считалось несмываемым позором. И Леонора уступила родительской воле, а охваченный отчаяньем Ладди ринулся сражаться на стороне восставших.

– Ты получаешь от своей кузины какие-нибудь весточки? – поинтересовалась я, когда он шагал со мной рядом, обращая грустный взгляд вглубь зеленых аллей, где короли и королевы любили и расставались много лет назад.

– Я только знаю, что она до сих пор страдает и ничего для нее не покрылось забвением. Ее муж служит русским. Мне он так презрителен… что не хватает английского слова выразить, – проговорил Варьо, сжав кулаки. Лицо его вспыхнуло. В глазах сверкнула ярость. Но даже гнев не лишал его красоты.

Он с тяжким вздохом извлек из кармана выцветшую миниатюрную фотографию, протянул мне, а сам замер, приклонив голову к мраморному пьедесталу одной из статуй, охранявших дорожку, и, похоже, испытывая желание самому превратиться в мрамор. Я, как могла, принялась утешать его. Он резко выпрямился. Фотография была снова убрана в карман, а вместе с ней запрятана глубоко в сердце горечь. Больше я от него на сей счет ни слова не слышала. И ни разу больше при мне на лицо его не ложилась эта трагическая тень. Даже когда мы прощались перед моим отъездом.

– Мне так было чудесно с вами, Ладди. Жаль, у меня нет ничего прекрасного вам в подарок, – сказала я, чувствуя, как трудно мне станет жить дальше без моего мальчика.

– У нас с вами уже не до свидания, – ответил мне он, – а навсегда расставание. И лучший мне сувенир от вас будет милый английский «прощай».

Во взгляде его сквозило отчаяние, словно ему представлялось невыносимым лишиться даже такого скромного друга, как я. Сердце мое разрывалось. Не обращая внимания на нескольких чопорных английских леди, я притянула Варьо к себе и нежно поцеловала. Мне тоже ведь было понятно, что встретиться нам в этом мире, по-видимому, никогда больше не доведется. А затем я убежала в пустой еще вагон и там крепко прижала к груди маленький флакончик духов, который мой мальчик мне подарил.

Пообещав мне писать, он в течение пяти лет держал слово, отправляя мне из Парижа и Польши удивительно яркие, веселые и выразительные письма. На английском, как я и просила его, надеясь, что благодаря этому он не забудет язык. Вот одно из них.

Мой дорогой добрый друг!

И что же Вы мыслите обо мне, когда я негодяйски так долго Вам не писал?

Простите меня, дорогая мама, но дни были такие занятые, что не выходила возможность себя посвятить приятному столь занятию. Пишу по-английски без страха Ваших насмешек. Вам ведь наибольшее удовольствие прочитать от меня на своем родном языке, и я в этом для вас стараюсь. И слышу, как Вы отдадите мне похвалу, а в то же время смеетесь. Потому что, когда с ошибками выражают любовь и уважение, это смешно. Но я все равно выражаю.

Вы не имеете представления, как скучен Париж без Вас! Я спасен только работой. И никаких развлечений. Они одному бессмысленны. С грусти я привязал себя к своему столу и своему «Тщеславию», не к своему, конечно, я-то совсем без тщеславия, а к той самой книге. Мечтаю, чтобы главы романа начали как-нибудь переводиться сами собой, тогда бы я поскорее отправил их в Польшу попытать успехи своей надежды. У меня к Вам один маленький вопрос, ну как всегда о «Ярмарке». Не выходит перевести, и ни в одном словаре не находится. Моя догадка, что этот кусочек – тюремный жаргон. Читайте сами:

Mopy, is that your snam? Nubble your dad and gully the dog, & с.

На такие смешные вещи моего понятия нет, поэтому отправляю Вам. Тем более Вы быстрей отвечаете, когда у меня вопросы. Благодаря любезному интересу, не откладываете в долгую коробку – так, кажется, называется? – свое письмо. Мои незнания – это для Вас маленький крючок, чтобы очень скоро черкнуть хоть немного строк своему сыну, который так к Вам привязан.

Мой доктор сказал, мои легкие скоро восстановятся. Имеете представление, как я рад! Теперь храбрее могу смотреть в будущее. Возможно, Вы даже увидите своего Варьо в Америке, если решу, как мечтаю, изучать коммерцию. Тогда наша последняя встреча станет совсем не последней. Это Вас радует? Ваша большая книга написана? Если да, отправьте ее через М. Гроховски, Австрия, а он тайно мне переправит в Варшаву. Именно так. Иначе глупые русские конфискуют ее на границе.

Сейчас мы раскиданы друг от друга на два края мира. Скоро я отправляюсь в Польшу и больше не буду «вечным скитальцем». Пора начинать работу над продуктивностью своей жизни, и я постараюсь.

Так как я Вам взрослый сын, мне полагается сделать Вам пожелание на счастливое Рождество и Новый год. Желаю для Вас такого так много, чтобы хватило на длинные годы. И пусть новый год принесет Вам очень большое число хороших сердец, которые Вас полюбят (единственное настоящее счастье в нашей тяжелой жизни)!

Теперь и навечно Ваш

Год назад он прислал мне свою фотографию и несколько строк. Я отправила ему письмо, но ответа не получила – ни сразу, ни после. Очень боюсь, моего славного мальчика больше нет, а другие мне не нужны. Место Варьо принадлежит в моем сердце только ему, всегда для него свободно и ожидает его, если он жив. Если же умер, я счастлива, что мне дано было узнать столь милого и отважного молодого человека. Жизнь моя без знакомства и дружбы, пусть очень краткой, но близкой, с этим скромным польским героем оказалась бы гораздо беднее. В память о нем, самом дорогом из всех моих мальчиков, храню его засушенную рождественскую розу.

Ну и в заключение стоит добавить, что Ладди стал прототипом Лори из моих «Маленьких женщин», который похож на моего «взрослого сына» в той мере, в какой беглый набросок пером и чернилами способен отобразить живого, любящего мальчика.

Сюрпризы Тессы

Двенадцатилетняя Тесса сидела возле очага, ожидая, когда вернется с работы отец. Младшие дети уже крепко спали. Вчетвером на широкой, занавешенной пологом кровати. Сильный ветер стучал по оконным стеклам хлопьями снега. Пламя в очаге едва теплилось, не прогоняя стылости из просторной комнаты. Даже у самой каминной решетки Тессе было холодновато, и пальцы ног ее, выглядывавшие наружу из прохудившихся, ветхих ботинок, оставались ледяными.

Отец ее, штукатур-итальянец, человек добрый и честный, при всем старании зарабатывал очень мало. Мама не так давно умерла. Малыши остались на попечении Тессы. Она, как могла, опекала их, проявляя любовь и сноровку, достойную взрослой заботливой женщины, но каких же усилий стоило ей содержать эти маленькие тела в сытости и тепле, а души – в довольстве и радости. Временами Тесса чуть не сходила с ума от забот, но, как бы она ни уставала за день, отца по возвращении с работы неизменно ждали горячий ужин, огонь в очаге и приветливая улыбка на лице любимой дочери.

Когда малыши засыпали, а к приходу отца уже все было готово, она, тихо устроившись у очага, размышляла обычно о своих трудностях и строила планы на будущее. Отец ведь многое оставлял на ее усмотрение, а друзьями она могла назвать только Томмо, мальчика-музыканта, жившего в том же доме, этажом выше, да сверчка в каминной трубе. Сегодня лицо Тессы было сосредоточенно сверх обычного, а взгляд красивых карих глаз на огонь выдавал крайнюю задумчивость, которую лишь подчеркивали сведенные к переносице брови. Она решала, как справиться с очень важной задачей. И вовсе не собственная изношенная одежда и даже не прохудившиеся ботинки сейчас ее волновали, и не пустой шкаф, не рваная одежда мальчиков. Нет, в доброй ее голове родился прекрасный план, и она напряженно соображала, каким образом сможет осуществить его.

Дело тут, видите ли, заключалось вот в чем. Через неделю наступало Рождество, к которому Тесса решительно вознамерилась наполнить чулки малышей подарками, как это делала мама, пока была с ними и они жили гораздо лучше теперешнего. Но замысел Тессы требовал денег, а в кармане у нее не было ни гроша. И у отца не попросишь. Все его заработки без остатка уходили на еду, обогрев и оплату жилья.

«Ах, если бы и впрямь существовали феи, какое было бы это счастье! Ведь мне бы тогда оставалось только поведать им свои мечты – и хоп! Все эти прекрасные подарки оказались бы у меня на коленях, – говорила себе Тесса. – Но фей, к сожалению, не существует, и для подарков нужны деньги. Дать мне их некому, попрошайничать – вот такая я глупая и стеснительная – не могу, да и не умею, а значит, единственный выход – их заработать. Я должна, должна найти способ, чтобы у малышей получилось хорошее Рождество!» – и Тесса так энергично подергала себя за длинные волосы, словно это помогло бы ей что-то придумать.