Луиза Эрдрич – Срок (страница 51)
– Колибри помнит каждый цветок, из которого она когда-либо пила, – заметила Асема.
– А я помню каждый бокал пива, который я когда-либо выпил с тобой, – обратился ко мне Поллукс.
Я не ответила. Мы пытались вернуться к легкой, прозрачной любви, но каждый раз, когда мы сближались, я подмешивала в нее грязь. Я устала все портить.
– Хороший закат, – произнес Поллукс.
Он согнул одну ногу и положил ее на другую. Эта поза означала, что он смущен и стесняется нашей компании. Но моя интересующаяся историей коллега из книжного магазина пригласила нас не просто так. Она пыталась вернуться к обычной жизни и начала снова работать над диссертацией. Асема хотела поговорить со мной о книге – о той, которую я похоронила. Книга, о которой я ей рассказала, убила Флору и чуть не убила меня. Я не хотела приходить сюда. Жара спала, и вечер был таким прекрасным, таким благословенным. Я не хотела иметь дело ни с одним слогом из этой книги. Но хозяйка подкупила нас кастрюлькой ранней сладкой кукурузы.
– Итак, – приступила она к делу, после того как наши бумажные тарелки были отставлены в сторону, заваленные обглоданными початками, – поговорим о книге.
– О, пожалуйста, – взмолилась я. – Это книга злого рока. Давай просто забудем о ней. Зачем возвращаться к неприятной теме?
– Потому что у меня, вероятно, есть ответы на некоторые вопросы.
– Асема,
– Туки, это всего лишь книга.
– Она убила Флору и чуть не погубила меня.
Я спиной почувствовала, как Поллукс ерзает, закатывая глаза. И как хмуро смотрит вдаль.
– Я имею в виду, Флору-ибан, – поправила я себя.
– Где сейчас книга? Прочитаю ее и проверю, умру ли я, – не унималась Асема.
– У меня нет этой чертовой книги! Я ее похоронила.
– О да. Похоронила.
Асема вытянула руки и наклонилась вперед на шатком стуле.
– Ты сказала мне, что похоронила собаку. Я знала, что это неправда. Ты не любишь собак настолько, чтобы выкопать яму для одной из них.
– Я действительно люблю собак. Может быть, недостаточно, чтобы рыть яму, но довольно, чтобы… Я терплю собак, хотя они меня ненавидят. А книгу я сожгла.
Под мерцающим пологом листьев лицо Асемы стало сосредоточенным и спокойным. Да уж.
День был испорчен. Асема напустила на себя выражение деланой властности и сцепила пальцы под подбородком.
– Ты не сжигала ее, – улыбнулась она. – Это ложь.
– Только наполовину, – возразила я.
Асема проигнорировала мои слова.
– Более того, я должна кое в чем признаться.
Поллукс взглянул на меня.
– Грех отпущен, – сказала я. – Двигаем дальше.
– Я все думаю о том дне, когда мы сидели на твоем поваленном дереве, о том, что ты тогда сказала. Я ходила к тебе домой, когда тебя не было, – призналась Асема. – Я нашла то место, где, как ты мне сказала, была закопана собака. Я подняла дерн, затем разрыла землю. Не сразу, но книгу я достала.
Я задохнулась от ярости, но лишь пнула ножку старого стола.
– Черт возьми. Ты действовала за моей спиной.
– Знаю, и мне очень жаль, – согласилась Асема. – Но я не могла оставить книгу в яме. И я нашла нечто важное.
Дивный закатный час убаюкал меня, сделав слишком покладистой для сильных эмоциональных реакций. К тому же Поллукс вовремя коснулся моей руки и вернул на землю. Я попыталась собраться с мыслями.
– Я не прощаю тебя. Хотя нет, прощаю, конечно, но все равно злюсь.
– Ладно, извини. Этого я и боялась.
– Но не настолько боялась, чтобы уважать мое решение избавиться от книги?
– Ты меня беспокоишь, Туки.
Я была слишком расстроена, чтобы говорить всерьез, а потому продолжила нести чушь о том, что Катери передала книгу мне, и только мне, а потому я единственная, у кого есть полномочия ее уничтожить. Я рассказала Асеме о том, как книга чуть не убила меня после того, как убила Флору. Наконец Асема сказала:
– Я действительно уважаю твое, как ты его называешь, решение. Но ты не избавилась от книги. Ты всего лишь ее закопала. И что самое важное, это была моя книга.
– Твоя? Нет, она была моей!
– Туки, книга сначала принадлежала мне. Флора украла ее у меня. Но что важней – она принадлежит истории.
Ее благочестивый тон раздражал меня.
– Я вся внимание, профессор Асема.
– Просто послушай, Туки! Я ищу первоисточники, – принялась объяснять Асема. – Проездом из Виннипега я увидела объявление о фермерском аукционе и остановилась. На торги была выставлена коробка со старыми бухгалтерскими книгами. Я была единственной, кто пожелал их купить. Вернувшись домой, я начала просматривать переплетенные бухгалтерские книги. Обычно в таких бывают записи, счета, заметки о товарах или долгах. Но эти записи почти никогда не занимают тетрадь целиком. Одна из книг сначала показалась пустой, но, пролистав примерно четверть, я увидела какие-то записи. Начав читать дневник, я поняла, что он, верно, был написан сразу после так называемого восстания Риэля[145], ну знаете, ранней войны за права коренных народов на землю в Канаде.
«Из Асемы действительно выйдет отличный профессор», – подумала я и откинулась на спинку стула, обиженно фыркнув. Хозяйка, похоже, начинала заводиться. Она принялась расхаживать по примятой траве и потрескавшемуся цементу. Ей не хватало только трубки и заплаток на локтях твидового пиджака.
– Полицейское преследование коренных народов белыми людьми на этом континенте восходит к созданию оккупационных вооруженных сил, нацеленных на ведение войны на уничтожение, как в США, так и в Канаде. – Она прищурилась. – Это были «синие мундиры», кавалерия, КККП[146]. Затем индейские агенты и военные стали набирать членов племени в местную полицию для наведения порядка в общине. Как только было создано Бюро по делам индейцев[147], оно завело своих копов.
Сидевший рядом со мной Поллукс откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Я почувствовала, как он выключается, однако Асема уже оседлала своего конька.
– Теперь в резервациях по части юрисдикции получилась пестрая смесь: федеральная полиция, племенная, местная, полиция штата. Или взять Миннеаполис. Здесь царят ПУМ[148] и унаследованные с давних времен взгляды на порядок, ведущие начало к Дакотской войне.
– Так держать, Асема!
Я встала, собираясь откланяться, и завершила фразу медленными, ироничными аплодисментами. Асема строгим жестом призвала меня соблюдать тишину и продолжила говорить, только на сей раз немного громче:
– После поражения при Батоше[149] народы кри, оджибве и мичифы рассеялись, так что многие люди пересекли международную границу и поселились вокруг Свитграсс-Хиллз[150] в Монтане, или на Черепашьих горах[151], или вокруг Пембины[152], или вблизи Ред-Ривера[153]. Автором рукописи была молодая женщина, вероятно, дочь оджи-кри[154] и француза. Она заболела, была спасена белой фермерской семьей, но затем содержалась в ней в качестве прислуги. Читая дальше, я поняла, что ее удерживали против воли, фактически превратили в рабыню.
Асема взяла деревянную ложку и принялась похлопывать ею по ладони, расхаживая взад-вперед. О боже мой!
– Что мне причитается за то, что я все это выслушиваю? – простонала я и взглянула на Поллукса, но он слушал внимательно.
– Наша молодая женщина пишет о жестоком обращении, которому она подверглась, когда попыталась убежать. Эти страницы трудно читать. Они наполнены подробностями того, что с ней делали. Некоторые описания настолько мучительны, что я могла прочитать только несколько строк за раз, прежде чем отложить книгу.
Она замолчала, прикрыла глаза рукой детским жестом, которого я никогда прежде у нее не замечала. Казалось, она борется с собой. Потом она бросила ложку.
– Что ты делала, отложив ее? – мягко спросил Поллукс у подруги своей дочери.
– После недолгого чтения я часами глядела в никуда, не в силах поднять руки или пошевелиться, не в силах почувствовать, что я свободна действовать по своему усмотрению, не в силах решить, встать ли мне и налить чашку чая, или выйти на улицу, или, может быть, подойти к холодильнику и сделать сэндвич. Я осознавала, что у меня есть выбор, и это тоже сбивало с толку. Это помогало вспомнить, что я должна жечь шалфей и делать подношение духам каждый раз, когда беру эту книгу.
Асема собралась, похлопала себя по груди, как будто хотела перезапустить сердце, и продолжила говорить:
– Женщину звали Маанаме. Это клановое имя, относящееся к необычному существу: наполовину женщине, наполовину рыбе, персонажу наших легенд. Ее имя на жааганааш[155] было Женевьева Мулен. В конце концов Маанаме освободилась и переехала жить в небольшое поселение на берегу Ред-Ривера. В прошлый раз, когда я была там, Пембина состояла из нескольких домов, больших зеленых деревьев, бара, полного подозрительных личностей, бедного отеля и исторического общества с парящей башней, в которой хранились всевозможные замечательные памятные вещи давних времен. Я остановилась там в тот же день, когда купила старые гроссбухи. Но когда Маанаме появилась там почти полтора века назад, это было шумное место, и она была молода. Женщина, которая, казалось, была добра, приютила ее и накормила, затем накачала наркотиками и заставила заниматься проституцией. Эта женщина, которая управляла борделем, стала заклятым врагом Маанаме. Она была настоящей садисткой. Сломала девушке кости, вырезала знак на ее груди, обожгла подошвы ее ног, чтобы она не могла убежать, и так терроризировала ее, что в конце концов один клиент заведения сжалился над ней. Маанаме была похищена в третий раз, но теперь человеком с одной или двумя благородными чертами характера. Он выдал ее замуж за своего сына и перевез в Ролетт, Северная Дакота, где они в течение двадцати лет обрабатывали землю отца, после чего унаследовали ее. Маанаме, теперь известная как Женевьева, научилась читать и писать во время своего плена и оставила описание своей жизни. А теперь послушай, что я скажу. Если то, что ты говоришь, правда, и что-то в книге убило Флору, я знаю, что это было. Это одно место на последней странице, которую Флора читала и где осталась ее закладка.