Луиза Эрдрич – Срок (страница 50)

– С вами все в порядке?

Лоран схватил меня за локоть и повел во двор, к растущему посреди него дереву. Он спросил группу людей у входа, сидевших в шезлонгах, не потеснятся ли они. Они были очень добры и освободили для нас место, даже принесли стул и стакан воды. Я отхлебнула. Позволила сумке с тяжелыми бутылками соскользнуть на землю с моих коленей.

– Спасибо, Лоран, – поблагодарила я холодно. – Вам следует вернуться на площадь. Посмотрите, как они танцуют. И пожалуйста, скажите им, где я.

Я все еще не пришла в себя. Возможно, это был тепловой удар. Асема и Хетта будут волноваться, когда не смогут меня найти, а я не хотела, чтобы они увидели меня в обществе Лорана. Он отодвинулся от меня, но в то же время протянул ко мне руки, как будто я могла упасть со стула. Его фальшивая забота вывела меня из себя.

– Убирайтесь отсюда. Я не собираюсь падать. Брысь.

– Я останусь на минутку, – любезно проговорил он. – Раз уж мы здесь, я хотел бы изложить свое дело.

– Ваше дело? Что за дело?

Правда, он только что помог мне. Но я не была ему должна. Я не была покорена им. Хетта ошибалась: моя добрая воля стоит недешево.

– Мой первый тираж распродан. Мне нужно найти настоящего издателя, и я подумал, что вы могли бы помочь, поскольку работаете в книжном магазине и все такое.

Я вгляделась в него внимательнее. Может быть, в конце концов, он был просто болваном.

– Вот что я вам скажу, – медленно произнесла я. – Я не просто продавщица из книжного магазина, я мама Хетты.

Он нахмурился и покачал головой:

– Она говорила, у нее нет мамы.

– Ну, теперь она у нее есть.

Он ответил застенчивым взглядом из-под ресниц. Я восприняла его как рассчитанный шарм.

– Это меняет дело, – сказал он. – Теперь я попрошу помочь мне в совершенно другом вопросе.

– В каком именно?

– Пожалуйста, скажите Хетте, чтобы она перестала прятаться от меня.

– Зачем?

– Ради малыша, конечно, ради Джарвиса. Ему нужен отец. Ну, может быть, не сейчас, но когда-нибудь отец ему очень понадобится.

Лоран продолжил говорить, теперь уже открыто, с несчастным видом, который, возможно, был неподдельным. Его искреннее уныние вызывало у меня чувство, похожее на удушье.

– Сначала я запаниковал. Может, она рассказала. Я имею в виду, что я никогда, слышите, никогда не предполагал, что у нее будет ребенок! Я встретил Хетту и влюбился в нее на съемках фильма, который меня наняли монтировать. Но потом, видите ли, ее роль в «Полуношной пастушке»…

– «Полуношной пастушке»?

– Просто уничтожила меня. Дикий мустанг. Не спрашивайте. Однажды ночью, работая над монтажом, я внезапно потерял голову и удалил все сцены и все копии сцен, в которых она участвовала. Я дважды подтвердил все удаления. Продюсеры уже заплатили ей наличными. Я сделал так, чтобы все выглядело как ошибка монтажера. Сбежал из города. Я помотался по Кали[143], в итоге немного поработал каскадером, а потом боролся с лесными пожарами. Я вернулся сюда, чтобы жить с родителями, в надежде, что Хетта тоже вернется сюда. И она вернулась. Вернулась!

Лоран схватил меня, его пальцы сжались, как когти, и я отступила назад. Какие у него были прекрасные глаза, темные, словно тенистая лесная тропа, сияющие доброжелательностью и невинностью. Он проигнорировал меня, когда я велела ему заткнуться.

– Потом я узнал, что у нее родился ребенок, который, как я на девяносто процентов уверен, мой. Я прошел бы тест на отцовство, но я готов поддерживать ребенка независимо от того, чей он.

Лоран на мгновение замолчал, а затем глубоко вздохнул. Я была слишком парализована его пленительной речью и нежным взглядом, чтобы встать и уйти. Я на что угодно бы пошла, если бы мой собственный отец заявил на меня права такими словами.

Когда Лоран заговорил снова, его голос дрожал:

– Моя душа покинула тело, когда я встретил Хетту. Теперь я совершенно пустой человек. Но это нормально, это значит, что я могу признать своего сына. Я знаю, моя душа в безопасности с Хеттой. Я работаю на «Уэллс Фарго»[144].

Некоторое время мы молчали. Барабан все еще звучал. Я сломалась.

– Ты рассказал все это Хетте? Я имею в виду, насчет фильма?

– Пока нет.

– Тогда скажи ей. Может быть, она не избегает тебя. Может быть, ее тошнит от этого фильма. Может быть, она думает, что ты, типа, будешь шантажировать ее им, или что-то в этом роде. Ты ведь не сделаешь этого, правда?

Он честно выглядел ошеломленным.

– Как я могу? Вся ее роль полностью стерта. Я позаботился об этом.

– Хорошо, Лоран. И последнее. Что такое ругару?

Его лицо изменилось, и раз я говорю это, то имею в виду, что оно изменилось заметно. На мгновение, на долю мгновения, он стал кем-то другим. Не животным, не человеком, но, и я говорю об этом со страхом и трепетом, превратился в кого-то чертовски другого. Затем он снова стал самим собой.

– А теперь иди своей дорогой, – проговорила я, скрывая дрожь в голосе. – Я приму сказанное к сведению.

Я выпила побольше воды, затем снова надела респиратор и вошла в толпу. Волны эмоций прокатывались по ней. Я оказалась между чернокожей женщиной, одетой в бирюзовое, и женщиной из Ред-Лейка в футболке и джинсах, как я. Обе чуть не потеряли сыновей, избитых полицией, – там, у реки. Женщины схватили меня за руки. Из их ладоней в мои лилась невыразимая печаль, и я было попыталась освободиться. Но они держали меня крепко, а затем втянули в круг. Старейшина объявил, что танец звенящих платьев предназначен для исцеления людей, и тот, кто нуждается в исцелении, может выйти вперед. Люди подходили со всех сторон. Они поддерживали друг друга. Было ужасно жарко. В голове у меня звенело, и я боялась, что упаду на колени. Страдание бурлило вокруг меня. Одна женщина звала своего сына, другая – свою дочь. Я поняла, что женщины, чьи сыновья были избиты – просто избиты и оставлены в живых, – плакали от благодарности. Как вам это? Вокруг гремела музыка звенящих платьев, барабана, кипящего солнца. Танец продолжался и продолжался. Я стояла позади Хетты, пока она танцевала на месте. То, что нахлынуло на меня, было нелегко чувствовать, и я сопротивлялась ему, но затем волны энергии подхватили меня и понесли, став шире, мощнее, глубже, музыкальнее, целостнее, универсальнее: это бил барабан. Мое бедро болело с той стороны, где я на него упала, но я продолжала танцевать. Я видела пятна и огни, чуть не падая в обморок, но все равно танцевала, снова и снова.

Возвращаясь домой, я вспомнила слова, которые ребенок, воспитанный в любви, сказал матери, которую безмерно обожал. «Я не хочу, чтобы в тебя стреляли». Как и дети в школе, где Филандо Кастилия работал в столовой, эта девочка любила его, и она любила мать. Его убили на ее глазах, и не убийца, а ее мать сидела в наручниках на заднем сиденье патрульной машины. Я вспомнила и о Закари Беархилсе, возможно, шизофренике, которого семь раз ударили электрошокером и тащили за хвост. Лицо Джамара Кларка. И… о нет, вот оно. Изображение большого плюшевого мишки мальчика по имени Джейсон Перо, четырнадцати лет, из резервации Бад-Ривер, населенной народом оджибве, у которого был эмоциональный кризис и который сам вызвал полицию. Помощник шерифа Брок Мрдженойх застрелил его. Пол Кастауэй… Индеец за индейцем, чернокожий за чернокожим, смуглый за смуглым. И другие, белые, мужчины, женщины, расстрелянные за то, что не принимали лекарств, или бежали в черном, или у них не горел задний фонарь, или они просто по ошибке постучали по лобовому стеклу. Переход улицы, коробка сигарилл. Я вспомнила о Чарльзе Одиноком Орле и Джоне Боуни, которых полицейские Шумер и Ларди швырнули в багажник патрульной машины и бросили в службе экстренной медицинской помощи местной клиники. Вы редко слышите об убитых полицией коренных жителях, хотя их число ничуть не меньше чернокожих. Просто дело зачастую происходит в отдаленных резервациях, а полицейские там не носят с собой видеокамер. Так что я была благодарна, какой бы ужасной ни была правда, свидетелям с камерами.

Чрезмерная осторожность

Профессор

Это был дивный час передышки от изнуряющей жары. Подул прохладный ветер, время от времени сбивающий с яблонь крошечные зеленые яблоки. Национальная гвардия ушла, и люди, бежавшие от пандемии и восстания, разбивали лагеря или искали другого убежища. По дороге сюда мы миновали десятки скоплений палаток. И все-таки город был прохладным и зеленым. Теперь мы сидели на крошечном заднем дворе Асемы. У нас с Поллуксом были старые синие металлические стулья. Асема устроилась в мягком алюминиевом садовом кресле с красной пластиковой обивкой. Когда солнце стало клониться к западу, продолговатые листья робинии затанцевали и засветились в его лучах. В запущенном саду под зонтиками листьев сверкали желтые цветы тыквы. Толстобрюхие шмели и легкие стрекозы кружили возле темно-алых цветов монарды. Любопытный птенец колибри замер в воздухе прямо перед моим лицом.

Я затаила дыхание. Он словно прощался со мной. Птенец колибри исчез, и я закрыла глаза, чтобы запечатлеть в сознании его переливчатый окрас.

– Прощай, маленький бог.

Асема налила в стаканы холодной воды, приправленной стеблями мяты и нарезанными лимонами. Она была осторожна – за ручку кувшина взялась бумажным полотенцем. Она заверила нас, что стаканы на подносе были только что вымыты в горячей воде. Мы протянули руки, взялись за донышки стаканов и поднесли их к губам.