Луиза Эрдрич – Срок (страница 44)
Асема вышла на улицу и села на темное заднее крыльцо, три деревянные ступеньки которого вели вниз, к их маленькому огородику. В прошлом году тыквенная лоза выросла из компостного ящика и поползла по скошенным сорнякам и наполовину вытоптанной траве, которые образовывали их лужайку. Она была очень уютной. Полезной. Там были кострище, шаткий мангал, новая решетчатая беседка, металлический пастуший посох с висящей на нем кормушкой для птиц, на которую садился разве что одинокий воробей. Там стояли садовые стулья, сделанные из провисшего плетеного пластика. Поцарапанный стол для пикника. Веселые огни гирлянды с лампочками, словно в заправском баре. Детские праздники по случаю именин, выпускные гулянки, вечеринки, приуроченные к предстоящему рождению малыша. В их обшарпанном дворе еще оставались остатки радости. Когда мобильник показывал около шести утра, она уже прошла шесть кварталов до мемориала и помогла расставить разбросанные букеты вдоль стены, на которой было нарисовано изображение Джорджа Флойда. Дальше, ближе к участку, люди подметали стекло, собирали мусор. Она схватила метлу и тоже начала подметать.
Ночь
Мы не спали, наблюдая, как горят знакомые места. Время от времени кто-нибудь из нас бормотал название, узнавая универсам, продуктовый магазинчик, ресторан, винную лавку, ломбард. На телеэкране чередовались сцены, где силуэты людей вырисовывались на фоне пламени. Хетта слала эсэмэс Асеме, которая не отвечала. Сейчас на улицы вышли самые разные люди. Черные, белые, коричневые. Обыкновенные. Печальные и разъяренные. Хетта сказала, что люди видели действия сторонников превосходства белой расы. Пожары полыхали на другом конце города, но и рядом слышались разрывы фейерверков, вой сирен, стрекотание вертолетов, бессвязный гул уличных столкновений, хлопки выстрелов, рев двигателей машин и мотоциклов, проносящихся по улицам, снова фейерверки и выстрелы, иногда близко, иногда далеко. На нашей зеленой улице там и здесь в окнах построенных в стиле ранчо домов 1970-х и 1980-х годов, в некоторых из которых был сделан дорогой ремонт, виднелся огонь. Но на ней стояло и несколько деревянных каркасных домов, небольших, старых, подобных нашему, которые, скорее всего, были построены в 1930-х годах.
– Глядите, пожарная машина! – воскликнула я.
За новостями мы следили через ноутбук и телефоны. На экране телевизора постоянно повторяли снятый вчерашним вечером сюжет, когда появился белый человек гигантского роста в причудливом черном головном уборе. У него была кувалда, которой он разбил окно «Автозоны»[117]. Стройный чернокожий мужчина в розовой рубашке пытался остановить его, а затем последовал за ним через парковку, находящуюся напротив полицейского участка. Мы увидели, как рухнул недостроенный многоквартирный дом с недорогим жильем, после чего камера показала еще больше силуэтов людей, танцующих в свете пламени. Был ли это Лоран?
– Думаю, это был он, – сказала Хетта и повернула Джарвиса лицом к экрану.
– Видишь? Это папочка, – глухо прозвучал ее голос. – И подумать только, – пробормотала она, – это я научила его разжигать огонь.
– Ты действительно думаешь, что это он устраивает поджоги? – спросила я. – По-моему, он больше любит почесываться и валяться в гамаке. В любом случае я думала, ты избавляешься от прежней жизни.
– И я так думала, но иногда смотрю на Джарвиса. Достаточно ли ему одной меня?
– Конечно, достаточно, – сказал Поллукс. – Но если этот паренек не настоящий виндиго[118], я бы не стал вычеркивать его из жизни ребенка.
Я знала, что они оба, должно быть, вспомнили о матери Хетты, которая теперь была мертва, как и моя. Лицо Хетты прояснилось, и она сказала:
– Вы вместе стали бы хорошими родителями.
– Что значит «стали бы»? – возмутился Поллукс. – Мы здесь, с тобой. К тому же никогда не знаешь, как оно обернется, может быть, мы все еще пытаемся завести малыша.
– О-о-о, могу себе представить! – рассмеялась Хетта.
– Не волнуйся, дитя, у нас чисто платонические отношения, – пошутил Поллукс. – Иногда в постели мы держимся за руки, но только чтобы заснуть.
– Другого и представлять не буду, – улыбнулась Хетта. – Я могу думать о тебе как о влюбленном, но лишь абстрактно. Я знаю, что вы давно знакомы, может быть, с тех времен, когда были детьми, поэтому мне нравится представлять себе вашу милую дружбу. Но на самом деле… – она сделала паузу, – …как вы решили жить вместе? Я имею в виду, ты уже сто раз рассказывал историю о встрече на парковке, но что было до этого?
– До этого?
До этого. Я растерялась. С чего начать? Похоже, Поллукс был в таком же затруднении. В конце концов он тихо произнес:
– Я думаю, мы могли бы сказать, что у нас были профессиональные отношения.
– По крайней мере, профессиональные с твоей стороны, – поправила я.
Я положила руку на грудь и закрыла глаза. У меня сердце динозавра, холодное, массивное, несокрушимое, плотное, мясисто-красное. Но у меня есть стеклянное сердечко, крошечное и розовое, которое можно разбить вдребезги. Стеклянное сердечко принадлежит Поллуксу. Дзынь. К моему удивлению, на нем возникла крошечная трещинка, почти невидимая. Но она появилась, и это причиняло боль.
Наши голоса стали тише. Мы смотрели прямую трансляцию от Юникорн Райот[119]. В последний раз, когда я видела, как полиция стреляла баллонами со слезоточивым газом и резиновыми пулями с крыш в толпу. Теперь полицейские машины стройной, потрясающей вереницей начали медленно выезжать со стоянки Третьего участка. Поллукс поднес руку к лицу и сказал, что никогда не видел ничего даже отдаленно похожего на то, что творится сейчас.
– Такого еще не бывало. Я не понимаю, что происходит.
Патрульные машины все еще двигались кортежем вдоль по улице. Вскоре появились кадры разбитых окон полицейского участка, людей, идущих по сугробам бумаг внутри него, воды, льющейся из противопожарных спринклерных систем, – словом, беззаконного разгула. Я посмотрела на Поллукса. Происходящее на экране отражалось на его лице. Они разгромили участок! Я постаралась получше скрыть выражение лица, когда наклонилась к ноутбуку. Я хотела удержать в себе тот неожиданный пузырек ликования, наливающийся от гнева, который всегда старалась сдерживать. Но ярость закипала во мне и грозила вырваться, как пенящееся шампанское из откупоренной бутылки.
Я медленно встала и проскользнула на кухню. Затем вышла за дверь и спустилась по ступенькам во двор. Здесь я опустилась на траву и начала по ней кататься. Потом с минуту сидела, тяжело дыша. Посмотрела в обе стороны, убедилась, что на меня никто не смотрит, опять бросилась на землю и продолжила сбрасывать с себя увиденное дерьмо – нападение полицейских, их грубые удары, толчки, пинки, презрение. Все это время полицейские – или вообще люди в форме – относились ко мне как к грязи, как к полному ничтожеству. Во мне образовалось еще больше пузырьков. Некоторые превращались в слезы.
Через некоторое время я вернулась в дом. Настроение было мрачным. Теперь никто никому не мешал. Для Поллукса и Хетты происходящее казалось разверзшейся в земле трещиной.
– Это гребаный Миннеаполис, – проворчал Поллукс.
– Миннеаполис из песни «Вниз по реке»[120], – отозвалась Хетта.
– Я знаю, что это хреновый город, но это мой хреновый город, – пожал плечами Поллукс.
– И это чертовски пугает меня, – подхватила Хетта.
Только мы с Джарвисом восприняли происходящее позитивно.
– Однако люди сыты по горло, – произнесла Хетта, просматривая ленту в Твиттере.
– В тех маленьких ресторанчиках готовили отличный суп, – улыбнулась я. – Жаль, что Джордж Флойд его не попробует.
– Полиция не в силах ни на что повлиять, – заметил Поллукс, игнорируя меня. – Пожарные тоже на пределе возможностей. Некоторые магазины просто сгорят. Всем, кто живет там, будет негде даже зубную щетку купить. Там обитают старики, у которых нет машин, но черт возьми, ты же знаешь, людям все это надоело. – Его последняя фраза была саркастичной. Поллукс повернулся к нам. – И заметьте, отнюдь не все происходящее – проявление праведного гнева, – язвительно произнес он. – Некоторые из мародеров – профессионалы. Такое происходит постоянно. И пожары все спишут.
– Ты ведь завтра не работаешь? – обратился ко мне Поллукс. – Верно?
– Мы действуем по ситуации, – ответила я.
По всему миру люди произносили одну фразу.
– Вы заколотили магазин? – спросила Хетта, все еще прокручивая ленту новостей. – Та часть города разграблена. На Хеннепине погромы, а твой магазин не так далеко…
– Нет.
– Мама, тебе нельзя идти на работу.
«Она снова назвала меня мамой, – подумала я, возвращаясь на землю, – и на этот раз ей от меня ничего не нужно».
Внезапно Хетта вскочила и швырнула телефон на диван.
– Упразднить полицию, – процедила она, пристально глядя на Поллукса.
Он дремал. Медленно подняв голову, он моргнул, глядя на нее.
– Ты не знаешь, что говоришь, девочка моя. Я имею в виду, полиция на данный момент упразднена. Тебе нравится то, что происходит?
– В более справедливом мире этого бы не случилось, папа. Они отравили слезоточивым газом Асему и меня. Они убийцы. Они продолжают убивать черных людей, коричневых людей,