Луиза Эрдрич – Срок (страница 25)
– Но у тебя же должна быть фамилия, – не унималась Джеки, – она должна стоять на твоих зарплатных чеках.
– У меня есть прямой депозит.
– Нужно подумать, ты просто обязана вспомнить. Хочешь, я узнаю твое настоящее имя?
– Нет.
Джеки пристально посмотрела на меня из-под своего помпона.
– Я действительно не могу в это поверить. Просто Туки. Ты что, совсем ничего не знаешь о своем настоящем имени?
– Мама назвала меня в честь кого-то, кто помог ей или, подозреваю, на самом деле спас ее, когда она была беременна. Это то, что я слышала.
– А твоя мать, она жива?
– Не знаю, была ли она когда-нибудь по-настоящему живой. – Я пожала плечами. – А теперь она определенно мертва.
Последняя часть нашего разговора меня обеспокоила, а Поллукс был внутри магазина и слушал пение Асемы. До меня доносились слова «Блэкберд»[68], которую моя подруга исполняла громким, приятным голосом. Я встала и отправилась прогуляться. Отойдя от магазина, я свернула к замерзшему озеру, шагая, почти как лунатик, сквозь холодную темноту. Я мысленно вернулась к первой части давешнего разговора, к моей неудаче как матери, и это помогло мне переключиться. Я понимала: моя линия поведения противоположна тому, что делала моя собственная мать, полностью меня игнорировавшая. Я вмешалась в чужие дела. Хетта терпеть этого не могла. В некотором отношении я бросила вызов ее автономии – она, очевидно, и сама знала, что ведет себя как мать-одиночка. Я все подмечала и вмешивалась. Была эдакою мамашей. Только мамашей-бизонихой, бодавшей своего теленка в попытке подтолкнуть его на правильный путь, по-моему мнению, безопасный и ведущий в сто́ящее место. Я раздражала и надоедала. Мне не хватало стратегии. Но у меня была любовь. Всегда. Я души не чаяла в Хетте и ее ребенке. И я любила людей, с которыми работала. Однажды я была влюблена в тюрьме. До этого я так сильно любила Данаю, что украла для нее мертвого парня. А что касается Поллукса, которого я любила больше всех на свете, я выстроила для него новую жизнь. Я была рядом, когда он во мне нуждался, и отпускала его, когда ему было нужно уйти. Я упорно трудилась, чтобы сделать нашу жизнь нормальной, комфортной и светлой. Все знали, что я готовлю ему горячее какао. Но я никогда не добавляла его любимые маршмеллоу. Я не его мама. Я редко переступаю определенную черту. И он тоже этого не делает. О, иногда он поднимает шум, выходит из равновесия и, может быть, так злится, что мое настоящее имя готово сорваться у его с языка. Но он знает границы. Он арестовал меня. Он женился на мне. И я знала, что он знает. Но он никогда не называл моего настоящего имени.
Нежная сасквоч[69]
Кукушата
Первый снег нового года развеял мои тягостные мысли.
Воздух стал светлей, чище и насыщенней кислородом. Всю дорогу до работы меня переполняла эйфория. Я была весела, несмотря на то, что наступал день инвентаризации и в магазине должны были обнаружиться кукушата. Именно так мы называем книги, которые неожиданно появляются то там, то тут во время инвентаризации. В течение всего года мы работаем на наш кассовый аппарат и не замечаем, когда люди тайком кладут свои книги на наши полки. К сожалению, мы не можем принять эти книги – отпечатанные на домашнем принтере, самостоятельно изданные, даже иногда рукописные, – потому что они – логистический кошмар, запутывающий всю нашу систему, хотя магазин предоставляет им дорогие места на полках, и наши сотрудники ухаживают за ними бесплатно. Авторы оставляют свои работы в качестве подарков. Я подарки люблю. Но поскольку сейчас стало гораздо проще самостоятельно публиковать книги в цифровом формате, количество «кукушат» растет с каждым годом. Снятые с полок, они заполняют специально отведенную для них коробку. Наш магазин такой крошечный, что меня поражает, как много их набирается. Я им сочувствую. Какоэт скрибенди. У кого нет книги, которой бы там было самое место? Эти книги – признаки жизни. В противоположность, подумала я, книге, зарытой у меня во дворе.
Самая первая инвентаризация, по слухам, проходила так: каждую книгу снимали с полки, чтобы подсчитать и каталогизировать. Затем книги приходилось снова расставлять по местам. К концу недели начинались слезы, за ними – увольнения, успокоительные, гора коробок из-под пиццы. Пол был завален стопками книг, расположившимися в безнадежно хаотическом беспорядке. Теперь, благодаря нашим удобным сканерам штрихкодов и согласованным усилиям, мы можем провести инвентаризацию за один или два напряженных, супернасыщенных дня. На этот раз мы справились к семи вечера, и я притащила домой целую коробку «кукушат». Она не была тяжелой, но я все время оттягивала это событие, просто чтобы насладиться окончанием инвентаризации. Я пронесла коробку через дверь, поставила рядом с диваном и приготовила себе немного начос. Затем я принялась разбирать принесенные книги.
Мне всегда любопытно побольше узнать об этих творениях самодеятельных авторов. Встречаются личные воспоминания, которые описывают жизнь в малоизвестные времена и в далеких местах. Многие книги рассказывают о потерях – жестоких, бесконечных, непостижимых. В других говорится о слабостях, связанных с любимыми комнатными растениями. Третьи, вероятно, повествуют о людях, занимающихся сексом в синих резиновых перчатках для мытья посуды. Есть истории о чудесных домашних лекарствах, о которых упорно молчат крупные фармацевтические компании. И похоже, у каждого человека внутри сокрыт сборник стихов. В коробке я нахожу несколько книг с фиолетовыми цветами на серых, лавандовых и молочно-белых обложках. Любопытно, что в их названиях цветов нет. Книги типа «
Автор, жилистый молодой человек с бдительными темными глазами и густой копной волос цвета жженой пшеницы просматривал книги на полках. Когда другие покупатели ушли, он достал из рюкзака несколько экземпляров собственных книг и предложил отдать их нам, с тем чтобы вырученные за их продажу деньги поступили на счет магазина. Я терпеть не могу отказывать таким людям. Он был одним из тех парней, которые бродят по озерам с пушистым небритым подбородком, в мягких сандалиях, в одежде из комиссионного магазина, прекрасные, невинные души. Книга была ручной работы, обложка насыщенного ржаво-красного цвета, прошитая сухожилиями. Текст был неразборчив. Автор рассказал мне, что с детства изучал слова и грамматические структуры открытого им мертвого языка.
– Подождите, – удивилась я. – Вы хотите сказать, что в детстве открыли для себя мертвый язык?
Он кивнул, и копна волос упала на глаза.
– Что это за язык, как и где вы с ним познакомились?
Парень отмахнулся от моих вопросов, нахмурился и принялся рассказывать о самом языке. По его словам, в нем прекрасная орфография, но нет определенных артиклей, а также ни настоящего, ни прошедшего времени. Глаголы нужно откашливать или выпевать с разной высотой голоса. Есть огромное количество существительных, которые полностью меняются в зависимости от того, является объект видимым, частично видимым или полностью невидимым.
– Это язык, который действительно заставляет вас думать, – заключил он.
– Держу пари.
Текст в книге занимал сравнительно небольшую часть страницы и был разбит на изящные абзацы, ограниченные широкими полями, так что можно было заметить превосходную текстуру бумаги.
– Это прекрасная поэма, – заметила я.
– Это проза, – робко произнес он.
Он добавил, что его работу можно рассматривать как семейные мемуары. Увы, к ней не прилагалось ни ключа, позволяющего вникнуть в язык, ни словаря, ни инструкций относительно чтения. И все же молодой человек полагал, что книгу будет нетрудно расшифровать, даже если эти письмена будут найдены через несколько тысяч лет.
– В конце концов, я же это сделал, – улыбнулся он.
Он рассказал мне, что текст приходил к нему строка за строкой, пока он лежал в гамаке. Возможно, я действительно видела его, покачивающегося в парке среди рощицы диких яблонь, идеально подходящих для гамаков. Я даже испытала приступ материнского чувства. Мне почти захотелось забрать этого большого ребенка домой и позволить Поллуксу приготовить для него что-нибудь вкусное. Он вышел из магазина. Но перед этим успел подсунуть свою книгу на наши полки, и теперь я была очень рада, что она у меня есть. Я открыла ее и как раз пыталась найти какую-нибудь закономерность в потоке следов птиц, когда Поллукс вернулся домой. Он скинул гигантские кроссовки у двери и подошел к уютному месту, где устроилась я. Он сел рядом: