Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 60)
Но и это казалось им недостаточно громко. Они взревели, обрушив на Младшего Ангела неслыханный прежде шквал. Они кричали, рычали, вопили, и оперными голосами, и как марьячи, и попадали мимо нот, захлебываясь рыданиями в середине куплета.
Младший Ангел, погруженный в музыку, не решался взглянуть на брата. Он никогда не слышал песню целиком, хотя все вокруг, похоже, прекрасно знали слова.
И еще, и еще, а когда песня закончилась, они долго шумно хлопали в ладоши, а потом расступились, и Младший Ангел увидел брата. Гости аплодировали и свистели, пока Старший Ангел не вскинул руки, как изнуренный поединком боксер, сжал их над головой и потряс в воздухе, одними губами произнося
Младший Ангел прижал ладонь к глазам.
* * *
Старший Ангел глаз не спускал с брата. Он не хотел, чтобы Младший понял, что ему жаль его. И даже ел торт.
Призраков отца и матери в толпе что-то не видать, поэтому он наблюдал за младшим братом. Глаз от него отвести не мог. Бедняжка Младший Ангел, мысленно приговаривал он. Брат ведь не представлял, как жизнь сложится. В книжках об этом не прочтешь.
Вон там Ла Минни. Лало сутулится – а он мечтал, чтобы Лало держался прямо, по-армейски, как прежде. Где-то там Ла Глориоза. Он ее чувствовал, даже если не видел. Она святая и не подозревает об этом. Когда ее крылья наконец расправятся, они окажутся огромными и темными, почти черными, и она взлетит над языками пламени, когда мир провалится в тартарары. А вон его бедная Флака. Отмывает кухню. И жену свою он тоже подвел. Будь у него шанс пересмотреть договор с Богом, он бы хлопотал насчет побольше наслаждений для Перлы. Может, Дейв мог бы чуть изменить последнюю новенну[287]. Или подсказать, какая молитва может растрогать Бога.
Но.
Нет.
Он тряхнул головой.
Каждый человек, умирая, уносит с собой свои тайны. Старший Ангел определенно счастливчик, он умирал, надежно скрыв самые отвратительные свои поступки. Жизнь оказалась долгой борьбой за примирение с обстоятельствами и вечным стремлением скрыть свои неудачи от других. Его главная тайна даже не была грехом. Он просто не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, как он не мог подняться с пола.
– О да, – произнес он вслух. – Ты сумел поставить меня на колени.
Он оказался во временнóм пузыре – праздник бушевал вокруг, но Ангел в нем не участвовал. Он перенесся в свою комнату на несколько месяцев назад. В тот день в доме было суматошно. И, по иронии судьбы, воскресенье. Как и сегодня.
Дейв только что ушел, сожрав всю еду на кухне и отвезя Ангела в кровать. Дети, собаки, Лало и все прочие толклись во дворе и, как всегда, орали.
– Эй! – тоненьким дребезжащим голосом позвал он. – Минни!
Похлопал по матрасу. Пора принимать таблетки. Он покопался среди пузырьков на тумбочке, открыл пузырек, запил таблетку глотком выдохшейся теплой колы. Чуть не стошнило. А где второй пузырек? Сейчас нужно принять две таблетки.
Посмотрел вокруг.
– Эй! – Попробовал дотянуться, но, черт побери, прекрасно понимал, что не дотянется. – Помогите,
Тишина.
Он матерился, и суетился, и знал – знал наверняка, – что кто-нибудь обязательно заглянет, когда они вспомнят о нем. Кто-нибудь принесет воды. Подаст таблетки. Но он хотел того, чего хотел, и именно тогда, когда хотел.
Стиснув зубы, он спустил одну тощую, покрытую пятнами ногу, поморщился, когда холод пола пронзил лодыжку длинной болезненной иглой. Прямо от стопы до колена.
И он опустился на колени. Рухнул. Голова стукнулась об угол комода. Пергаментная кожа на виске треснула, прохладная кровь немедленно сообщила, что ее много, залив все лицо. Липкая.
Рана его не встревожила. Он испугался, что сломал что-нибудь, и заскулил, и заплакал. Он знал, что рак – мучительная боль, но эта боль оказалась гораздо острее, и он не мог подняться, и с каждой секундой, по мере того как он вжимался коленями в твердый пол, боль заявляла о себе все громче и громче. А потом на пол закапала кровь, просачиваясь между пальцев. Он разрыдался, закричал:
– Помогите!
Он дотянулся до простыни, зажал в горсти и попробовал подтянуться на ней. Шлепнулся обратно на пол и стоял на четвереньках задницей кверху, руки по бокам от головы. Кого он обманывает? У него больше не осталось мышц. Он в ловушке по-настоящему – зажат между кроватью и комодом. И не в состоянии даже подсунуть под себя коленку, чтобы опереться. Он потянул к виску воротник рубашки, прижал, чтобы остановить кровотечение. Кровь показалась почти голубой.
– Бог, – сказал он. – Мне больно.
Бог промолчал.
– Мне нужна помощь, – подсказал он.
У Бога, наверное, был звонок по другой линии.
Ангел обернулся в поисках призраков. Но нет, он был предоставлен своей судьбе. На миг испугался, что сейчас сквозь стену полезет, ухмыляясь, Чентебент. Он весь дрожал от боли.
– Ну хорошо, – решил он.
Положил голову на пол. Он подождет. Кто-нибудь все равно придет. Он – Старший Ангел. Он не собирается умирать вот так.
А что, если умрет?
А что, если никто не придет до самого вечера? Он точно загнется до тех пор. Его тело не выдержит. Сердце и так уже словно разбито кувалдой.
– Бог? Ты еще там?
И тут до него дошло.
– Я согрешил, – начал он. – Страшно согрешил.
Исповедь длилась три часа.
* * *
Лало направлялся в дальнюю комнату, сыграть в GTA[291], и обнаружил Старшего Ангела. Лало был немножко под мухой, не всерьез – пара пива, пара рюмок. Он ошалело уставился на старика – тот как будто молился в сторону Мекки или чего.
– Эй, пап, ты чего, решил на полу поспать, а?
Подхватил отца на руки, уложил в кровать, укутал. Корки запекшейся крови на лице Ангела он не заметил.
Побрел дальше, прихватив пульт от «плейстейшн», и через минуту уже «мочил придурков» и разбивал машины.
Старший Ангел спал, до изнеможения истерзанный болью в коленях. И Бог вознаградил его даром откровения: ему приснилась прощальная вечеринка. Он увидел все, что сейчас происходит. Утром он проснулся от диких криков Перлы. Бедняжка обнаружила кровь на его лице и на подушке, и они поволокли его против воли в больницу, и все это время он отказывался помирать только ради сегодняшнего события. Этих тортов. Этой песни.
Старший Ангел покинул пузырь, окутывавший его. Гости смеялись, болтали, опять ели, кормили друг друга тортом. А Старший Ангел смотрел на Младшего и бесконечно жалел его.
Весь этот шум странным образом не разбудил Лало, который почти сполз с шезлонга к ногам отца, припал к ним и захрапел. Ангел погладил сына по щеке.
– Балбес.
* * *
А на улице, недалеко от въезда во двор, остановилась белоснежная сияющая «ауди». За рулем сидел Эль Индио. С новой татуировкой: БЛУДНЫЙ СЫН. С внутренней стороны правой руки, по всей длине.
Голосовое сообщение в телефоне, от мамы.
Водительское стекло опущено. Он слушал, как поют для его отца. Сколько раз он ездил туда-сюда по улице, наблюдая за жизнью семьи? Сколько вечеринок видел? Сколько скандалов слышал? Сколько дверей яростно хлопнуло?
С каждым годом, что он избегал родных, стена между ними становилась все выше, все неприступнее. Невозможно признаться, что он сам поставил себя в идиотское положение. Разве можно признать, что он сам себя изгнал?
Он хотел выйти, правда. Выйти из машины, протиснуться сквозь толпу, увидеть, как подкосятся колени у Минни и мамы, когда женщины заметят его. Хотел похвастаться своими длинными волосами, и крепкими мускулами, и дорогущими белыми джинсами. Хотел шагнуть к отцу и простить его.