Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 24)

Мчаться по Ла-Пасу с отцом было огромным удовольствием. Полицейская форма, конечно, бросается в глаза – сияющая бляха из бронзы и эмали, с орлом и кактусом по центру. До блеска начищенные высокие башмаки. Громадный пистолет в поскрипывающей кожаной кобуре, пропахшей машинным маслом. И таинственные непроницаемые омуты, когда на отцовские глаза опускались очки-авиаторы.

Но угнездиться за широченной могучей спиной отца, ощутить под сиденьем рокот «харлея», когда они лавировали в потоке машин, – вот величайшее переживание тех времен. Он замечал, как водители, напуганные Доном Антонио, сбрасывали скорость и принимали в сторону при виде Jefe de Patrullas Motociclistas^[161], заглушающего ревом своего мотоцикла прочие звуки. И лишь одна мысль, мощным лучом, подобно огню маяка, рвущаяся наружу и освещающая весь мир: Мой отец, это мой отец.

А иногда, перекрывая шум ветра, он кричал: «Сирена!»

Отец большим пальцем нажимал на кнопку, и сверкающий серебристый клаксон, установленный над передним крылом, издавал жуткий рев на весь квартал, пугая людей и животных. И они мчались через город, подобно разъяренным божествам.

Ангел, если ему удавалось подмазаться к отцу, еще имел шанс покататься, но Маленькому Pato^[162] и Марии Луизе категорически запрещено было даже прикасаться к мотоциклу. Сезара дразнили El Pato Дональд из-за надтреснутого голоса, как у Дональда Дака, а когда он начинал злиться, хохотали, доводя беднягу до слез. Их смех бесил его, и бедняга «крякал» со все большим жаром, а они ржали все заливистее. Какая досада, что с возрастом голос стал всего лишь ниже, превратившись в утробное «кряаааа» старого селезня, и прозвище прилипло навеки.

Но Дональду Даку не позволено было прикасаться к «харлею». Дон Антонио тщательно полировал его, ни единого пятнышка. Их дом, как и многие другие дома в Ла-Пасе тех времен, отгораживали от улицы покосившиеся деревянные ворота, за которыми скрывался немощеный двор c кокосовой пальмой и ciruelo^[163], крытый пальмовыми листьями навес и гамак. Мотоцикл стоял под навесом, укутанный брезентом, как некое мифическое чудовище, спящее стоя, но достаточно малейшего повода, чтобы оно проснулось и пожрало их всех.

Ранним утром, пока Мама Америка готовила завтрак на открытой кухне, – дым валит от дровяной печи, тортильи шипят на раскаленном комале, зеленый попугай и горлицы топчутся в деревянных клетках, – дети стояли около маленького курятника и смотрели, как «харлей» спит. Отцовский храп доносился даже сюда, так что можно было без опаски приблизиться к его боевому коню.

Отец звал свой мотоцикл El Caballo Mayor^[164]. Их любопытство не было тайной для матери, но она намеренно стояла к детям спиной, изображая глубокий интерес к булькающей фасоли и нарезанию помидоров с луком. В громадной кастрюле она растапливала сало, вываливала туда фасоль, подливала бульон под дикий рев возмущенного жира, в клубах белого пара и аппетитных запахов. Попугай, вцепившись в покрытый коркой помета насест, истерично бил крыльями, раскачивая клетку и хриплыми воплями предупреждая мир, что пламя вышло из-под контроля. Мать не обращала на него внимания.

Она перемешивала фасоль с горячим салом, тщательно укутывая жиром каждую фасолину, пока содержимое кастрюли не превратится в густую вязкую массу. Дети предоставлены сами себе. У них были домашние обязанности перед уходом в школу: подмести, накормить животных, развесить выстиранное или, наоборот, снять. Еще они должны были собрать яйца, которые несли три их курицы. Мать понимала, что иначе они будут валять дурака перед школой, гоняясь за игуанами или дразня глупую индейку по кличке La Chichona^[165].

Но помогал роковой интерес к запретному мотоциклу. Потому она и отворачивалась, позволяя детям разглядывать машину. Однако же умудрялась следить за ними – благодаря сверхъестественным способностям мексиканской матери. Слух улавливал малейшие изменения в ритме детских шагов. Она слышала каждый вдох. Хуже того, шепот. Тапки возникали в мгновение ока, и грозная chancla обрушивалась на их тылы за разные шалости и безобразия.

Ангел был тощий. Смуглый. Уже слишком взрослый, чтобы его шлепать, но это не могло остановить chancla. Казалось, что он всегда рассержен – из-за унаследованных от отца густых бровей, они сходились в одну линию прямо на переносице. Волосы он зачесывал в кок, как у Элвиса, хотя бачки никак не отрастали.

Прижав палец к губам, он на цыпочках завел chiquitos^[166] под навес и приподнял край брезента, давая шанс полюбоваться грандиозным передним колесом, лихо задранным, будто передняя нога жеребца, бьющего копытом во сне. И роскошное крыло над ним. Детвора ахнула.

– Muchachos! – окликнула мать, и дети разбежались.

* * *

Большой мотоцикл шумел, как летняя гроза. Копы в своих изящных патрульных машинах с единственным красным фонариком на крыше приветственно вскидывали большой палец или махали рукой из открытого окна. Дон Антонио едва кивал, фуражка чуть набок, волосы густые и словно пластмассовые от геля «Дикси Пич», присланного из Лос-Анджелеса или еще какого-нибудь экзотического гринго-места, где жили отцовы тетушки. Эта полицейская фуражка, похожая на немецкую, неподвижно застыла, чуть сдвинутая к правому глазу, едва касаясь сияющим черным козырьком верхней дужки непроницаемых очков.

Для Ангела Ла-Пас состоял из света и запаха.

Сияющие блики на поверхности моря и на спинах китов; солнечный свет, посеребривший марлинов, и легкие волны, и песок; свет, отражающийся от скальных пиков, и мерцающая пустыня – им было пропитано все вокруг. Желтый, синий, прозрачный, белый, вибрирующий повсюду, откровенный и прямой, и косой, и рассеянный, и без оттенков. Красные цветы, желтые, синие, точно искусственные. Свет. Потоки света.

Ангел любил и дождливые дни, когда тени прокладывали свои таинственные пути в углах и вдоль аллей. И все любили закаты. Стекая по склонам холмов в Тихий океан, солнечный свет терял свою цельность, становясь красным, бордовым, оранжевым и даже зеленым. Небеса плавились, как лава, пожирающая черные скалы громадными пылающими ломтями. Бывало, весь город замирал, глядя на запад. Хозяева магазинов выходили на улицу. Родственники выносили своих инвалидов на носилках, выкатывали на каталках, чтобы те могли всплеснуть скрюченными руками перед волной безумия, захлестывающей их небо. Вихри чаек и пеликанов осыпались разноцветным конфетти самого Господа на фоне этого небесного бунта.

Ангел боялся свалиться с мотоцикла. Он обвивал руками могучий торс отца, прижимался щекой к его спине и только потом позволял себе сомкнуть веки. Если крепко держаться за отца, никогда не упадешь. Зато с закрытыми глазами ему казалось, что отец приподнял их над землей и пытается обрушить сквозь облака на расстилающуюся внизу пустыню. И верил, что отец удержит его в воздухе.

Он глубоко вдохнул – мог бы ощутить запах всего мира, если сосредоточится. На все сто сосредоточится. Он уже сформулировал много теорий, отчего Дон Антонио иногда называл его El Filosofo. И вот одна из них: дабы познать мир во всех его деталях, исследователь должен отключить все лишние чувства и сконцентрироваться на цели.

Сегодня, в день, когда ему судьбой предназначено встретить Перлу Кастро Трасвинья в Центральном полицейском отделении в восемь тридцать утра в волшебном 1963 году, мир состоял из одних запахов.

Все началось с отцовской спины. Благоухание сигаретного дыма и кожи, шерстяная ткань кителя, туалетная вода и пена для бритья, которыми отдавали его щеки. Запах ветра и солнца на его форме и еще маминого хозяйственного мыла. И даже немножко ее самой.

А фоном для этих запахов – море, вездесущее настырное море. Соль, и водоросли, и креветки, и простор. Тошнотворная вонь выброшенных на берег дельфинов, превращающихся в серые склизкие кучи на камнях. Запах таинственного Синалоа, каким-то чудом доносившийся через пролив. Удушливый смрад гуано и головокружительный свежий аромат ураганного ветра, пронесшегося миллионы миль.

– Сирена!

– Mijo! Como chingas!^[167]

И запах дыма – отовсюду запах дыма. Мир был соткан из дыма. Небеса поглощали все дымы жертвоприношений и сооружали над ними и вокруг них дворцы из ароматов.

Самый лучший дым был кухонный. Carne asada. Карнитас^[168]. Жареная кукуруза с лаймом и сыром. Жареная рыба. Тортильи. Яичница с кусочками кактуса нопаля на топленом сале. Будоражащий утренний дым из пекарен. Сахарный дым. Хруст такос с креветками и морской ветер.

Горящий мусор. Дымок ладана из лавчонок, церквей и домов старух. Сигары.

И пыль.

В дождь степной аромат, доносившийся из пустыни, становился влажным. Запахи солярки и выхлопных газов, их изрыгали грузовики и автобусы-развалюхи. Из переулков тянуло вонью нечистот и гниющих фруктов. И цветы, да. Цветы. Они не только сами были буйством красок – их благоухание будто расцвечивало и воздух. И еще запахи лука и помидоров, чили и слегка больничный аромат кориандра. Мята. Уголь. Одеколон и прокисшее пиво в тепловатых клубах воздуха из баров.

И где-то в этом гигантском гобелене, сотканном из множества запахов, Ангел явственно чуял запах смерти. Не мертвых тел, но душ. У него родилась новая теория, что смерть внезапно призраком проступает в тончайшем шлейфе одеколона, или струйках сигаретного дыма, или сладком запахе свежевымытых волос, сохнущих на солнце…