Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 23)

Папа. Умер и недосягаем более чем когда-либо. А сейчас и Старший Ангел умирает.

У брата всегда был низкий голос – не бас, а глубокий звучный баритон. Сильный. Наверное, самое гнетущее ощущение от его физического состояния вызывает не чудовищная худоба и ставшее крошечным тело. Но голос. Слабенький пронзительный альт. Как будто старший брат надышался гелия. Или угасание тела повернуло время вспять – и к нему вернулся голос малыша Ангела. Голос шестилетки и глаза шестилетки. Два пылающих угля на угасающем лице – черные глаза сияли безумным светом, жадным стремлением к радостям мира, развлечениям и страстям. С неистовым восторгом они рвались к жизни.

Никогда прежде Младший Ангел не видел старшего брата таким воодушевленным. Он, казалось, настолько заряжен энергией, что если бы ноги могли его удержать, вскочил бы с инвалидного кресла и пустился в пляс с внуками. Несмотря на очевидную боль, он постоянно улыбался. Один из дядюшек, многозначительно приподняв бровь, покрутил пальцем у виска, но Младший Ангел знал, что брат вовсе не псих.

На своем одре, когда они лежали рядом, деля подушку, он спросил:

– Что ты сейчас преподаешь, Carnal?

– Рейнольдса Прайса.

– Кто это такой?

– Романист, поэт.

– Прочти мне строчку.

– «Я жду Иисуса в той комнате, что сплошь из соли».

– Хорошо, – сказал Старший Ангел, поразмыслив немного. – Это про меня.

– Он дальше говорит, что если плакать, то комната растает.

Старший Ангел потер глаза.

– Так и есть.

– Он уже умер, – сказал Младший.

– Я догадался по его стихам.

Густая темная шевелюра Старшего Ангела после химиотерапии превратилась в седенький ежик. Кое-где на голове заметны родинки. Но зато с такой прической он выглядит опасно молодо. Дон Антонио всегда стриг мальчишек коротко. Младший Ангел стал первым, кто отрастил дебильные патлы и опозорил всю семью, проколов уши. Впрочем, довольно скоро новая эпоха катком прошлась по всей родне, и племянники открыли для себя «Ван Хален», маллет^[156] и набили татуировки. Еще одно потерянное поколение.

Старший Ангел на пару с отцом свирепо вбивали испанский язык в Младшего. А он продолжал говорить по-английски. В конце концов, на этом языке он общался со своей матерью. Вышла ничья.

– Это я подсовывал тебе книжки, – напомнил Старший Ангел. – Не забудь.

– Я никогда не забывал. Но потом и я подсовывал книжки тебе.

– Мистические детективы про Трэвиса Макги^[157].

Младший Ангел усмехнулся.

– Перла их выкинула, из-за девок на обложке.

К этому нечего было добавить.

* * *

01:00

В итоге Минни свернулась калачиком на диване. Мужчина ее уснул в спальне. Она не чувствовала себя виноватой, что дожидалась, пока он захрапит. Слишком устала, чтобы сейчас тискаться. Отхлебнула вина. Храп. Почему-то от него клонит в сон. Ладно, сейчас без нежностей, но, может, потом, попозже.

Она от многого устала. Поэтому просто сидела в темной гостиной, курила, думала и слушала негромко Джона Ледженда и Принца. Бокал белого вина. Ломтик персика в бокал. Лак на ногтях – три оттенка лилового. Темный, светлый и нежно-лавандовый. Левое запястье свободно охватывает тонкий золотой браслет. «Маус» – старомодным курсивом.

Поставила еще раз «Маленький красный корвет». Минни не плакала. Но иногда ночами ей хотелось лишь «темноты на коже»^[158].

* * *

02: 00

Его разбудила боль, как часто случалось.

Перла тихонько пыхтела во сне. Такое мягкое пфф одними губами. Он потянулся к тумбочке, нащупал таблетки кодеина, проглотил пару, запив глотком тепловатой воды. Оказывается, он ненавидит привкус хлорки. Вот по этому точно не будет скучать.

– Зато дешевле, чем покупать воду в бутылках, – сказал он вслух.

– Пфф, – отозвалась Перла.

Ангел прислушивался к звукам дома. По дому-то он наверняка будет тосковать. Дом немного обветшал, это так. Покрасить бы не мешало. Обновить ковровое покрытие, да и мебель тоже. Шторы. Недавно он удивился, заметив, что одно из задних окон закрыто фанерным листом. А стены сплошь в дырках от гвоздей, царапинах, обшарпанные. В старой комнате Браулио потолок в углу в разводах, крыша протекает.

Старший Ангел вспомнил, как залезал туда в грозу с банкой гудрона и шпателем. Тогда он еще ловко лазал. Вскочил на внешний водяной фильтр, потом на крышку маленького водонагревателя, закрепленного на стене кухни. И оттуда на самый верх, под проливным дождем, и замазывал дырки в рубероиде, пока не убедился, что течь прекратилась. Лежа в темноте комнаты, он чувствовал запахи – калифорнийского дождя, влажной земли, рубероида и гудрона.

На мгновение он оказался там, на мокрой крыше. Вновь переживал восторженное удивление – вот он стоит, широко расставив ноги, на крыше собственного дома и с высоты смотрит на мир. Видит, как молнии бьют в холмы над Тихуаной. И в мире, расстилающемся перед ним, сплошные возможности и шансы.

О, тогда этот скромный дом казался им дворцом. Как и сейчас. Каждый божий день, даже в самом запущенном уголке собственного жилища, он помнил, что однажды сумел вырваться из Тихуаны на север. И теперь у него есть собственный настоящий американский дом.

Ангел бесшумно выплыл из тела и встал с кровати. Прошел по коридору. Как чудесно освежает бриз, когда пронизывает насквозь. Он находит опухоли и охлаждает их. Какое облегчение. Как прохладная вода на солнечные ожоги. Очень хорошо. Gracias.

В гостиной два дивана стоят вплотную друг к другу. Один купили давным-давно в рассрочку, и они с Перлой знали, что Минни заделали именно на нем. Он знал это наверняка по той простой причине, что в те времена у них не хватало кроватей на всех, и чтобы Браулио мог спать нормально и хорошо учиться в школе, они с женушкой ютились на диване. Но из школы парня все равно выперли. И они забрали себе кровать обратно. А теперь на этом диване спит Минни, когда остается у них ночевать. Ее тело слышит эхо собственного зачатия.

Второй диван в неважном состоянии, но от этого Старший Ангел любил его еще больше. Они забрали его из убогой квартирки отца, когда тот умер. Подлокотники прожжены сигаретами. А когда приволокли диван домой, под одной из подушек обнаружили старый, 1967 года, эротический журнал. Перла его выкинула, но Ангел достал из помойки и спрятал у себя в мастерской. И каждый раз, когда листал, ему снова было тринадцать. Как удивительно было видеть белых женщин, оголенных перед всем белым светом. Утомленные женщины на банкетках перед пианино, гримасничающие в камеру, словно давно позабыли, что такое улыбка. Женщины, обнаженными играющие в волейбол на каком-то занюханном пляже, навеки застывшие в прыжке, и груди их словно силятся взлететь. Галерея тоски. А еще он нашел жирный отпечаток отцовского пальца в дешевом издании эротического рассказа «Игривый презерватив».

Он любил сидеть на этом диване и гладить сигаретные подпалины кончиками пальцев. А на спинке дивана, поверх подушек, остались пятна от отцовского геля для волос. Старший Ангел даже помнил марку, «Дикси Пич».

– Я все помню, – произнес он вслух.

Фигурные железные перила вдоль лесенки у входа в гостиную. Бесполезный маленький забор. Он приложил к этому руку и помнил, как Эль Индио гонял по дому Браулио и бедняжку Лало, какими они были маленькими и как Лало врезался в перила и рассек бровь. Ох и вою было! Кровища повсюду. От концерта, устроенного Лало, разрыдалась Минни. И он гнал машину, а Перла прижимала бумажные полотенца к голове Лало. И это был первый из многочисленных визитов Старшего Ангела в отделение скорой помощи больницы Парадайз Вэлли. Пару шрамов, наградивших его сатанински изогнутой бровью, Лало впоследствии использовал как главное оружие в охоте на muchachas^[159]. А теперь в эту больницу сын возит его самого каждый раз, как покажется, что отец помирает.

Патриарх похлопал по дивану. Когда американская мамаша Младшего Ангела вышвырнула их отца из дому за то, что переспал с ее лучшей подругой в их постели, он пришел сюда. Они сидели за тем же самым кухонным столом. Пили кофе и смотрели друг на друга.

Ангел встал, выплыл на середину комнаты и призвал к себе все воспоминания, дабы те облекли его в чистую красоту.

Давно

(En aquel entonces)

Старший Ангел был еще совсем мальчишкой, когда впервые увидел Перлу. Ему только что исполнилось шестнадцать. Он носил черные американские джинсы и смешной блейзер в желтую клетку, который тетя Кука прислала из Масатлана. Доставили подарок рыбацкой лодкой, и это казалось совершенно нормальным в Ла-Пасе, но позже, в Сан-Диего, обретет мифический оттенок. «Э, слышь, кореш, – Папа получил модный прикид с рыбацкой лодки, в натуре!» Не пройдет и года, как в том же пиджаке он переживет крещение на морском берегу.

Отец всегда заставлял Ангела одеться прилично, когда шел с ним в полицейский участок. «Un caballero^[160], – наставлял он сына, – всегда одет с иголочки и всегда чисто выбрит, у него могут быть усы, но они должны быть аккуратно подстрижены. И ногти всегда короткие и чистые. В противном случае он не джентльмен». А еще он заставлял Ангела называть чистильщика обуви – голова повязана лоскутом, мерзкий деревянный ящик с упором для ноги сверху – Maestro.

Ангел был уже чересчур взрослым, чтобы ехать за спиной у отца на громоздком полицейском мотоцикле. Но иного физического контакта между ними больше не было, и Ангел использовал любую возможность в те редкие дни, когда отец бывал в добром расположении и позволял прильнуть к нему во время езды. Иногда удавалось. Дни необъяснимого благоволения.