Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 21)

Я выхожу на лестничную клетку. Здесь еще темнее и холоднее. Запах старого бетона и чужой еды. Мой фонарик выхватывает из темноты кусок облупившейся краски на стене, потом - дверцу распределительного щитка. Она распахнута.

Мое сердце делает лишний толчок, не романтический, а чисто механический, как сбившийся поршень. У щитка кто-то есть.

Я направляю свет фонарика вперед, и луч упирается в широкую спину, обтянутую темно-серой футболкой. Человек копается в проводах. Он даже не оборачивается на свет, только плечо слегка дергается. Я замираю, задерживая дыхание, как перед погружением на глубину. Мои мышцы спины немедленно сокращаются. Это физиологическая реакция на чужое присутствие в моем безопасном пространстве.

- Вы там осторожнее, - говорю я, и мой голос в пустом коридоре звучит плоско, без обертонов. Я слышу в нем дребезжание, которое мне не нравится. Слишком много неуверенности. Убери это, Саша, не позорься.

Человек медленно поворачивает голову. Свет моего фонарика скользит по его плечу, шее и, наконец, останавливается на лице.

Я перестаю дышать. Совсем.

Это не тот образ, который я выстроила у себя в голове, пока слушала часы его записей. В моих наушниках Мирон был бесплотным духом, чистой эмоцией, упакованной в идеальный синтаксис. Я представляла его либо слишком утонченным, либо, наоборот, заросшим бородой затворником с лихорадочным блеском в глазах.

Реальность бьет меня под дых своей материальностью.

У него резкие скулы, которые кажутся еще острее в контрастном свете фонарика. Глаза глубоко посажены, и в них такая усталость, что ее можно потрогать руками. Но самое главное - шрам. Тонкая, едва заметная белая линия над верхней губой, которая чуть-чуть искажает его рот, когда он кривится в усмешке. Эта деталь не вписывается в мой аудио-портрет. Его голос в записях был симметричным, выверенным. А этот человек - асимметричен. Он слишком живой. Слишком уязвимый в этой своей небрежности.

- О, - говорит он, и я узнаю этот тембр. Это он. Тот самый низкий, чуть хрипловатый баритон с его специфическим ритмическим рисунком. Короткие фразы, острые, как скальпель. - Еще одна жертва технического прогресса. Присоединяйтесь, тут весело.

Он отворачивается обратно к щитку. Его движения точные, экономные. Он не суетится. Я подхожу ближе, чувствуя, как от него пахнет дождем и чем-то горьким, вроде полыни или крепкого кофе без сахара. Мой внутренний резонатор вибрирует. Я чувствую фальшь не ушами, а солнечным сплетением. Но сейчас фальши нет. Есть только этот странный, рваный ритм его присутствия.

- Там сгорел автомат? - спрашиваю я, стараясь придать голосу деловой тон. Я анализирую его темп. Он молчит три секунды. Слишком длинная пауза для обычного соседа. Это оборонительный ров.

- Тут все сгорело к чертям, - бросает он через плечо. - Весь стояк. Кто-то решил, что майнинг-ферма в хрущевке - это отличная инвестиционная стратегия. Теперь мы сидим в девятнадцатом веке.

Он делает резкое движение рукой, и я вижу, как напрягаются жилы на его предплечье. Его кожа кажется бледной в холодном свете светодиодов. Я смотрю на его пальцы - длинные, нервные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы человека, который много пишет или много думает. Или и то, и другое.

- Я могу помочь? - спрашиваю я, и сама удивляюсь своей инициативности. Обычно я избегаю людей, чьи голоса не прошли через мои фильтры и эквалайзеры.

Он снова оборачивается. На этот раз он смотрит прямо на меня. Его взгляд тяжелый, сканирующий. Он словно пытается разобрать меня на частоты, так же, как я делаю это с ним. Это раздражает. Я чувствую себя под микроскопом. Моя привычка контролировать дыхание подводит меня - я делаю резкий, судорожный вдох.

- Фонарик держи ровнее, - говорит он. Его голос звучит суше, чем в наушниках. Без постобработки в нем больше песка, больше реальности. Он делает шаг ко мне, забирая фонарик из моих оцепенелых пальцев. Его пальцы касаются моих - всего на секунду, но я чувствую этот мимолетный контакт как электрический разряд. Мышечная память плавания заставляет меня выпрямиться.

Он направляет луч мне в лицо на долю секунды, ослепляя, а потом переводит его на щиток.

- Подержи провода, редактор, - произносит он буднично, как будто мы знакомы сто лет и это наша обычная вечерняя рутина.

Мир внутри меня совершает кувырок. Ритм сбивается окончательно. Редактор. Он знает. Или он просто догадался по моему лицу? Нет, в его голосе не было вопроса. Это было утверждение. Плотное, как хорошо сведенный трек.

Я беру холодные провода, которые он мне протягивает. Мои руки слегка дрожат, и я злюсь на себя за это. Александра, возьми себя в руки, ты профессионал, ты слушала его интимные признания в микрофон, ты знаешь о его боли больше, чем его мать, если она у него есть. Но здесь, в полумраке вонючего коридора, все мои профессиональные навыки рассыпаются в прах.

- Откуда вы... - начинаю я, но он перебивает меня.

- Твой голос, - говорит он, не глядя на меня. Он копается в недрах щитка отверткой. - У тебя голос человека, который привык слушать больше, чем говорить. И еще ты так внимательно вглядываешься в мои интонации, что я почти чувствую, как ты выставляешь уровни громкости у себя в голове. Это профдеформация, детка. Ее не спрячешь.

Я стою, вцепившись в провода, и чувствую, как краска заливает мои щеки. Хорошо, что здесь темно. Его ирония техническая, холодная, она бьет точно в цель. Он деконструировал меня быстрее, чем я успела проанализировать его тембр.

- Вы Мирон, - говорю я. Это не вопрос. Это признание поражения в этой маленькой дуэли.

Он замирает. Отвертка затихает. Тишина становится густой, почти осязаемой. Я слышу, как где-то внизу капает вода. Один удар в две секунды. Ритм похоронного марша.

- Мирон - это псевдоним, - бросает он, и его голос становится еще более коротким и рубленым. Маска циника натягивается плотнее. - Для тебя я просто сосед, который пытается не дать нам замерзнуть в этой бетонной коробке. Держи провода крепче, а то сейчас нас обоих коротнет.

Он говорит это с такой злостью, что я невольно отступаю на полшага, но провода не выпускаю. Его паузы теперь - это не рвы, это минные поля. Я чувствую, как в нем нарастает напряжение. Он боится. Этот большой, резкий мужчина с шрамом над губой боится, что его узнали. Его искренность в записях была его единственным способом кричать, оставаясь в маске. А я только что сорвала эту маску в самом неподходящем месте.

- Я не собиралась устраивать очную ставку, - тихо говорю я, и мой голос теперь звучит искренне. Я перестаю играть в профессионала. - Я просто вышла проверить свет.

- Свет, - усмехается он. - Света не будет. Тут все сгнило еще до нашего рождения. Нужно менять весь блок.

Он откладывает отвертку и выпрямляется. Он намного выше меня, и в этом тесном пространстве его присутствие кажется избыточным. Он занимает весь объем, вытесняя кислород. Я чувствую, как мое тело реагирует на его близость - микросокращения мышц вдоль позвоночника, готовность к бегству или атаке.

- Послушай, редактор, - он делает шаг ко мне, и я чувствую тепло, исходящее от него. В холодном коридоре это тепло кажется почти агрессивным. - То, что ты слышишь в своих наушниках, и то, что ты видишь сейчас - это две разные вселенные. Не пытайся их соединить. Это плохо кончится для твоего эстетического восприятия.

- Я уже соединила, - отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. В свете фонарика, который лежит на краю щитка, его зрачки кажутся огромными. - И это не вопрос эстетики. Это вопрос искренности. Вы там, в записях, говорите, что любая форма открытости - это передача пистолета противнику. Так вот, я не противник. Я всего лишь тот, кто чистит этот пистолет, чтобы он не заклинил в самый важный момент.

Он замолкает. На этот раз это настоящая пауза. Пять секунд. Семь. Десять. Я слышу его дыхание - оно неровное, с легким свистом на выдохе. Курильщик. Или просто человек, который слишком долго сдерживал крик.

- Слишком много метафор, - наконец произносит он, но его голос звучит уже не так враждебно. В нем появляется та самая глубина, которую я полюбила в его аудио-дневниках. - Ты всегда такая дотошная?

- Только когда дело касается качества звука, - я пытаюсь иронизировать, но мой голос подводит меня, становясь слишком мягким.

Он внезапно забирает у меня провода и аккуратно укладывает их на место. Потом закрывает дверцу щитка. Громкий металлический лязг разносится по всему коридору, как финальный аккорд неудачной симфонии.

- Все, - говорит он. - Сегодня мы будем жить при свечах. Или в полной темноте. Кому как больше нравится.

Он забирает фонарик и направляет его на мою дверь.

- Иди домой, Александра. Тебе вредно дышать пылью девятнадцатого века. Твой профессор консерватории будет недоволен твоим внешним видом.

- Вы знаете, как меня зовут, - я не двигаюсь с места.

Он останавливается у своей двери - она прямо напротив моей, я никогда раньше не обращала на это внимания. Как я могла быть такой глухой?

- Я знаю о тебе все, что мне нужно знать, - он поворачивает ключ в замке. - Ты - человек, который слышит то, что я не хочу говорить. Это делает тебя самым опасным существом в моей жизни.

Он заходит в квартиру и закрывает дверь. Звук замка звучит как точка в длинном, запутанном предложении.