Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 20)

Я ложусь на кровать, не накрываясь. Темнота больше не кажется мне плотной. Она кажется мне прозрачной. Я закрываю глаза и пытаюсь воспроизвести этот смех у себя в голове. Я деконструирую его: атака была резкой, середина - теплой, затухание - мгновенным. Но за этими терминами скрывается что-то, что не поддается оцифровке.

Я засыпаю под аккомпанемент собственного дыхания, и мне кажется, что я снова в бассейне. Я плыву в бесконечном пространстве, где нет дорожек, нет синей линии на дне и нет тренера с секундомером. Есть только я и этот гулкий, вибрирующий мир, где каждый мой вдох превращается в музыку.

Просыпаюсь я от того, что свет снова горит. Лампочка в коридоре режет глаза, а холодильник радостно завывает на своей любимой частоте. Мир вернулся в свои границы. Я встаю, чувствуя во рту неприятный привкус и тяжесть в голове. Все мысли, которые казались такими важными ночью, при свете пятидесятиваттной лампы выглядят нелепо. Какое желание? Какой инфразвук? Саш, ты просто переутомилась. Тебе нужно сдать проект и взять отпуск.

Я иду на кухню, чтобы выпить воды. Прохожу мимо зеркала и мельком вижу свое отражение. Бледная кожа, растрепанные волосы, глаза, в которых все еще плещется ночная тьма. Я выгляжу как человек, который видел привидение. Или как человек, который впервые услышал правду о самом себе.

Я наливаю воду в стакан. Звук льющейся струи кажется мне чересчур громким. Я морщусь. Моя чувствительность сегодня выкручена на максимум. Я как усилитель, у которого перегрелись лампы: еще немного, и пойдет искажение звука.

Я сажусь за стол и открываю ноутбук. Он просыпается с характерным коротким жужжанием кулера. Я захожу в папку с записями Мирона. Рука сама тянется к файлу, который я редактировала вчера.

Я надеваю наушники. Мир мгновенно сужается до двух амбушюр, плотно прижатых к ушам. Я жму на пробел.

- ...потому что в ней ты ждешь, что кто-то уйдет, - звучит голос Мирона.

Я слушаю эту фразу снова и снова. Десять раз. Двадцать. Я ищу ту самую фальшь, которую мой внутренний профессор обнаружил ночью. Но ее нет. Есть только усталость и странная, почти болезненная нежность в интонации.

Я закрываю глаза и прислоняюсь лбом к холодному пластику ноутбука.

- Я здесь, - шепчет его голос в моих ушах. - И я не собираюсь уходить тихо.

Я чувствую, как в моем солнечном сплетении что-то расслабляется. Леска, которая была натянута все эти годы, вдруг лопается. Но боли нет. Есть только странное облегчение, как после долгого заплыва, когда ты наконец касаешься бортика и понимаешь, что можешь просто дышать.

Я открываю глаза и смотрю на стену, за которой ночью смеялся сосед. Теперь там тихо. Наверное, он ушел на работу или просто спит. Я не знаю его имени, я не знаю, как он выглядит. Но его смех спас меня от моей собственной тишины.

Я возвращаюсь к работе. Мои пальцы летают по клавишам, вырезая лишние вздохи, убирая шумы, выравнивая уровни. Я делаю свою работу так же методично, как раньше гребла в бассейне. Но теперь внутри меня звучит не только метроном. Там есть место для случайного смеха, для неверного аккорда ключей и для голоса человека, который обещал орать, если соберется уйти.

Я больше не боюсь тишины. Я просто жду следующего звука.

Но день тянется, как плохо сведенная баллада. К полудню акустика квартиры начинает меня раздражать. Гул города за окном - этот неразборчивый фарш из автомобильных шин, сирен и далекого гула метро - просачивается сквозь стеклопакеты, как вода сквозь плохую дамбу. Я пытаюсь сосредоточиться на новой главе, которую прислал Мирон, но слова не складываются в смыслы. Я слышу только технические огрехи: вот здесь он слишком близко подошел к микрофону, и низкие частоты начали бубнить, а здесь он резко повернул голову, и панорама сместилась вправо.

Мой внутренний критик сегодня особенно язвителен. Он расхаживает по моей голове в своих лакированных туфлях и стучит тростью по стенкам черепа. Слишком много грязи, Саша. Ты теряешь хватку. Почему ты не вырезала этот щелчок на третьей минуте? Ты что, влюбилась?

Я вздрагиваю от этой мысли. Влюбиться в голос - это профессиональная деформация, это как если бы патологоанатом влюбился в идеальный разрез. Это нелепо. Я люблю не человека, я люблю качество сигнала. Я люблю то, как его голос заполняет частотный спектр, не оставляя пустых мест. Так я себе говорю.

Я встаю и начинаю ходить по комнате. Мои движения рваные, несинхронные. Я чувствую, как в мышцах копится напряжение. Мне нужно в бассейн. Мне нужно это чувство невесомости и предсказуемого сопротивления воды, чтобы сбросить этот акустический морок.

В бассейне пахнет хлоркой - этот запах для меня роднее, чем запах духов. Он пахнет дисциплиной и отсутствием выбора. В раздевалке стоит гул голосов, хлопанье дверей шкафчиков, визг фенов. Для обычного человека это шум, для меня - сложная полифоническая композиция. Я различаю тембры: вот эта женщина с низким, прокуренным альтом жалуется на давление, а вон та девочка с тонким, капризным сопрано не хочет надевать шапочку.

Я надеваю купальник, чувствуя, как ткань впивается в плечи. Мое тело в зеркале выглядит функциональным. Ничего лишнего. Широкие плечи, узкие бедра, длинные мышцы. Я машина для перемещения в жидкой среде. Я выхожу к дорожкам. Звук в бассейне - это отдельный вид пытки. Огромное пространство с высоким потолком и кафельными стенами создает невероятную реверберацию. Каждый всплеск воды отражается тысячи раз, превращаясь в сплошной гул. Это акустический хаос, который я обычно ненавижу.

Но сегодня я ищу его. Я хочу утопить в этом хаосе голос Мирона.

Я встаю на тумбочку. Мои пальцы ног цепляются за шершавый край. Вдох на четыре счета. Раз, два, три...

Прыжок.

Вход в воду - это идеальный звук. Хлыст. Резкий, короткий удар, за которым следует мгновенная тишина под водой. Я скольжу, вытянув руки, чувствуя, как вода обтекает мое тело. Мое сопротивление минимально. Я - торпеда. Я - звук, запущенный в пустоту.

Я начинаю плыть кролем. Ритм дыхания становится моим единственным ориентиром. Поворот головы - вдох. Рука входит в воду - выдох. Всплеск, всплеск, всплеск. Мои мышцы работают синхронно, как хорошо отлаженный механизм. Я чувствую, как из головы вымываются лишние мысли. Остается только физика. Сопротивление воды, объем легких, сила гребка.

На третьем километре я начинаю ловить тот самый транс. Это состояние, когда ты больше не чувствуешь своего тела. Ты становишься частью потока. Звук воды в ушах превращается в монотонный гул, похожий на шум работающего двигателя самолета. В этом шуме нет слов, нет смыслов, нет страхов. Только чистое движение.

Я плыву и думаю о том, что Мирон - это тоже вода. Он кажется твердым, как лед, со своими короткими фразами и иронией, но внутри него течет что-то темное, глубокое и непредска

ГЛАВА 9

Я выхожу из лифта, и в ушах все еще стоит этот плотный, ватный гул хлорированной воды. Когда ты проводишь в бассейне два часа, мир после него кажется выкрученным на минимум по высоким частотам. Стены подъезда отражают звук моих шагов слишком гулко, слишком фальшиво. Я иду по кафелю, и мои кроссовки издают этот противный, хлюпающий звук, хотя я вытерлась насухо. Это фантомное ощущение влаги. Тело все еще помнит сопротивление среды, оно все еще сгруппировано, как перед прыжком с тумбы. Мышцы спины натянуты, лопатки сведены. Мой внутренний профессор консерватории брезгливо морщится: Александра, вы заваливаете ритм, расслабьте диафрагму. Но я не могу. Моя диафрагма - это замок, на который заперты все лишние децибелы этого дня.

В квартире меня встречает тишина. Но это не та лечебная тишина, за которой я охочусь. Это техническая пауза. В ней нет воздуха. Я бросаю сумку с мокрым купальником прямо у двери. Запах хлорки моментально заполняет прихожую, вступая в конфликт с моим дорогим парфюмом, который пахнет старой бумагой и сухим деревом. Конфликт частот. Я тянусь к выключателю, и в этот момент мир просто выключается.

Щелчок. Но не света, а чего-то внутри системы. Звук обрыва питания. Это специфический звук, его не спутаешь ни с чем: короткий, сухой хлопок, за которым следует мгновенное исчезновение фонового гула холодильника. Мы никогда не замечаем, как шумит холодильник, пока он не затыкается. И вот тогда наступает настоящая сенсорная депривация. Мое дыхание тут же замирает. Я застываю с поднятой рукой, чувствуя, как по коже пробегает холодок. В детстве, когда отец уходил, он закрывал дверь именно с таким звуком - окончательным, не оставляющим места для эха.

Я стою в полной темноте. Мои глаза еще не адаптировались, и я вижу только серые пятна, плавающие в вакууме. Вдох. Выдох. Контроль. Я - торпеда. Я - звук, запущенный в пустоту. Нужно найти фонарик. Он лежит в ящике на кухне, рядом с батарейками, которые, скорее всего, уже сдохли от одиночества. Я двигаюсь на ощупь, используя мышечную память. Пять шагов до поворота, три шага вдоль стены. Мои пальцы касаются холодного пластика столешницы. Я чувствую текстуру дерева, слышу, как мои ногти слегка царапают поверхность. Каждый звук в этой абсолютной тишине кажется усиленным в десять раз.

Фонарик находится быстро. Я нажимаю кнопку, и узкий луч разрезает темноту, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Это похоже на свет софитов в пустом зале консерватории, когда на сцене никого нет, только инструмент и ожидание фальши. Я направляю луч на дверь. Нужно проверить щиток в коридоре. Наверняка опять выбило автоматы. В нашем доме электропроводка помнит еще запуск первого спутника, она дребезжит и захлебывается при каждой попытке включить чайник одновременно со стиральной машиной.