Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 12)
Я медленно, очень медленно поднимаю руку. Мои пальцы дрожат. Это не страх, это адреналин, тот самый, который заставлял меня делать финальный рывок на последних пятидесяти метрах дистанции, когда легкие уже горели огнем, а перед глазами плыли черные пятна.
Должна ли я ответить?
Если я стукну в ответ, это будет признанием. Признанием того, что я здесь, что я слушаю, что я одержима. Это будет начало диалога, к которому я не готова. Мой голос - это мои руки, а сейчас они не слушаются.
Я прижимаю ладонь к стене. Бетон кажется теплым. Или это моя рука так нагрелась? Я чувствую пульсацию в кончиках пальцев. Ритм моего сердца - восемьдесят два удара в минуту. У Мирона в последней записи было семьдесят пять. Он был спокойнее. Он был в образе. А я - нет.
Я закрываю глаза и пытаюсь представить лицо Соседа. Но вместо него всплывает обложка книги Мирона. Черный фон, белые буквы, никакой человечности. Только голос.
- Александра, вы опять витаете в облаках, - произносит голос профессора в моей голове. - Звук не терпит неопределенности. Либо он есть, либо его нет. Третьего не дано.
Я убираю руку от стены. Мое дыхание стало рваным, я не могу его контролировать. Это провал. Я, мастер контроля, я, человек-фильтр, сижу на полу и дрожу от трех стуков в стену.
Внезапно в коридоре раздается телефонный звонок. Громкий, резкий, как выстрел стартового пистолета. Я вздрагиваю всем телом, лопатки бьются о плитку. Кто может звонить в такое время?
Я поднимаюсь, ноги затекли, и по ним пробегают тысячи мелких иголок. Иду в коридор, стараясь не шуметь, хотя теперь это кажется бессмысленным. На экране мобильника, лежащего на тумбочке, светится имя: Мирон.
Мой пульс делает еще один скачок. Я смотрю на экран, как на взрывное устройство. Три часа ночи. Или уже четыре? Какая разница.
- Алло, - говорю я.
Мой голос звучит чужой. Слишком много песка в тембре, слишком много неуверенности. Я ненавижу этот звук.
- Ты не спишь, - это не вопрос.
Голос Мирона в трубке звучит иначе, чем на записи. Нет той студийной стерильности. Есть шум улицы на заднем плане, какой-то далекий сирены вой, ветер, бьющий в микрофон телефона. Это живой звук. Необработанный. Грязный. И от этого он кажется еще более опасным.
- Я работаю, - вру я. - Слушаю твою пятую главу. Там в середине есть провал по частотам, нужно переписывать.
- Брось, Саша, - он усмехается. Я слышу, как его губы растягиваются в улыбке, слышу это по изменению резонанса во рту. - Ты не слушаешь главу. Ты слушаешь тишину. Или что-то другое?
Я замираю. Холодный пот пробегает по позвоночнику. Он не может знать. Он в гостинице Космос, или где он там прячется. Он не может знать про стену, про соседа, про мои пальцы на бетоне.
- О чем ты? - я стараюсь придать голосу рабочую сухость. - Мирон, сейчас четыре утра. Если это не касается правок, давай поговорим завтра.
- Мне приснилось, что ты тонешь, - говорит он вдруг. - В огромном бассейне, наполненном не водой, а звуками. И ты не можешь выплыть, потому что пытаешься разобрать, что кричат люди на трибунах. Ты захлебываешься информацией, Саш.
Я прислоняюсь лбом к зеркалу в коридоре. Стекло холодное, оно мгновенно запотевает от моего дыхания. Его слова бьют точно в цель. Моя ядерная травма, мой страх тишины, моя потребность расшифровывать мир - он препарирует меня так же легко, как я препарирую его аудиофайлы.
- Это просто сон, Мирон. Сны - это мусор подсознания. Низкочастотный гул, который нужно отсекать.
- А если я не хочу отсекать? - его голос становится тише. - Если я хочу, чтобы ты услышала меня без всех этих твоих фильтров? Без компрессии. Просто... как есть.
- Так не бывает, - отрезаю я. - Любой голос, пропущенный через технику, уже искажен. Мы никогда не слышим друг друга по-настоящему. Мы слышим только свою интерпретацию чужого звука.
В трубке повисает пауза. Я слышу его дыхание. Оно ровное, глубокое. Он умеет контролировать себя лучше, чем я.
- Ты слышала стук? - спрашивает он тихим, почти шепотом.
Я чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Я медленно опускаюсь на банкетку.
- Какой стук?
- Три раза. По стене.
Я перестаю дышать. Мир вокруг схлопывается до размеров телефонной трубки. Моя кухня, стена, Сосед, Мирон - все смешивается в один безумный звуковой коллаж.
- Где ты, Мирон? - мой голос срывается на хрип.
- Я там, где ты меня слышишь, - отвечает он и отключается.
Короткие гудки бьют в ухо, как метроном. Раз, два, три, четыре. Я смотрю на телефон, потом на стену, разделяющую меня с сорок четвертой квартирой.
Это невозможно. Это статистическая погрешность. Мирон не может быть моим соседом. Это слишком кинематографично, слишком просто, слишком... фальшиво. Жизнь не строит такие идеальные композиции. Жизнь - это хаос, это белый шум, в котором нет места таким совпадениям.
Я возвращаюсь на кухню. Мои наушники лежат на столе, как брошенное оружие. Я смотрю на стену. Теперь она кажется мне прозрачной. Я почти вижу его там. Человека с микрофоном, человека с книгой, человека, который знает мои сны.
А что если Сосед - это не Мирон? Что если это просто совпадение? Сосед стукнул, потому что я слишком громко шуршала или потому что у него тоже бессонница. А Мирон сказал про стук, потому что... потому что он чувствует меня?
Я чувствую, как во мне нарастает раздражение. Это моя защитная реакция. Когда я не могу проанализировать ситуацию, я начинаю злиться. Я превращаю объект исследования в проблему.
Мирон - это проблема. Его голос - это вирус, который взломал мою систему безопасности. Я должна была просто редактировать звук, а вместо этого я впустила его в свою голову, в свою кухню, в свою мышечную память.
Я снова надеваю наушники. Включаю запись.
- Я не хочу быть идеальным для тебя...
Я кручу ручку гейна, увеличивая громкость до предела. Звук становится болезненным, он режет уши, он вибрирует в самых костях черепа. Я ищу фальшь. Я ищу то место, где он врет.
- Паузы... в них живет страх...
Вот! Здесь! Микроскопическая заминка перед словом страх. Он не просто произнес его, он его вытолкнул. Как пловец, которому не хватило воздуха на развороте. Он коснулся дна.
Я срываю наушники и швыряю их на стол. Хватит.
Я подхожу к стене. Мое тело действует само, подчиняясь какому-то древнему, доречевому импульсу. Я сжимаю кулак. Костяшки белеют.
Я замахиваюсь и бью по стене.
Один раз. Сильно. Так, что боль прошивает руку до самого плеча.
Два раза.
Три раза.
Я стою, прижавшись лбом к обоям, и слушаю. Мое сердце колотится так, что я слышу его без всяких стетоскопов. Это мой собственный ритм. Мой честный, необработанный звук.
За стеной тишина.
Секунда, две, десять. Ничего.
Я чувствую себя дурой. Профессиональный звукорежиссер, взрослый человек, сидит ночью на кухне и дерется со стеной. Профессор в моей голове заливается издевательским смехом: Браво, Александра! Это была ваша лучшая партия. Минимализм в действии.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент...
Тук. Тук. Тук.
Ответ. Мгновенный. Но на этот раз звук другой. Он более мягкий, какой-то... одобряющий? Нет, это уже мои фантазии. Звук не может быть одобряющим. Это просто механическое колебание волн.
Я выхожу из кухни и иду в ванную. Мне нужно умыться ледяной водой. Мне нужно смыть с себя этот ночной морок.
В зеркале над раковиной я вижу женщину с бледным лицом и темными кругами под глазами. Мои глаза кажутся слишком большими, в них застыло то самое выражение, которое было у меня в детстве, когда я слушала шаги отца. Ожидание удара. Ожидание ухода.
Я набираю полную раковину холодной воды и опускаю в нее лицо.
Раз, два, три...
Я считаю секунды. Вода обжигает кожу, вытесняя мысли. Это депривация. Мой способ перезагрузки. В воде нет звуков, кроме внутреннего гула крови. Здесь я в безопасности. Здесь никто не может постучать мне в стену или позвонить в четыре утра.
Я держусь минуту. Потом вторую. Легкие начинают требовать свое, в груди появляется знакомое жжение. Еще немного.
Я выныриваю, хватая ртом воздух. Вода стекает по лицу, попадает в рот. Она на вкус как хлорка и металл.
Я смотрю на свое отражение. Капли воды на коже похожи на прозрачные бусины.
- Ты не тонешь, Саша, - говорю я вслух.
Мой голос звучит неожиданно твердо. В нем появилась какая-то новая частота. Низкая, вибрирующая. Это голос человека, который решил перестать только слушать и начать звучать.