Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 14)

Он наконец открыл ящик, и звук скрежета металла о металл заставил мои зубы ныть. Он вытащил пачку рекламных листовок и какой-то конверт, даже не взглянув на них. Потом он полностью развернулся ко мне. Он был выше, чем я представляла, и мне пришлось чуть задрать подбородок, что сразу создало ненужное напряжение в шее.

- Музыка? - он усмехнулся, и это был неприятный звук, похожий на треск сухих веток под ногами. - Нет, ваша музыка меня не беспокоит.

Он сделал паузу. В музыке такая пауза называется цезурой, но здесь это была воронка, в которую затягивало весь кислород из подъезда. Я почувствовала, как мышцы спины непроизвольно сократились, готовясь к удару. Я затаила дыхание, как перед погружением в холодную воду.

- Меня раздражает другое, - продолжил он, и его тембр стал ниже, тяжелее. В нем появилась та самая опасная глубина, которую я так тщательно выравнивала в его книгах. - Меня раздражает то, как вы замираете за дверью, когда я прохожу мимо по коридору.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Это была не краска смущения, а жар гнева или стыда, я еще не поняла. Он слышал. Этот чертов микроскоп в человеческом обличье слышал мою тишину.

- Я не... - начала я, но он перебил меня, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово столько веса, что я почти физически ощутила давление на грудную клетку.

- Вы стоите там, прижавшись ухом к полотну, и ждете, пока я скроюсь в своей квартире. Вы даже дышать перестаете. Это слышно, знаете ли. Тишина в вашем исполнении получается слишком громкой. Она давит на уши.

Его речь была рваной, он разгонялся на иронии и резко тормозил в конце предложений, оставляя после себя звенящую пустоту. Это была классическая маска циника, интеллектуальная броня, за которой он прятал что-то очень хрупкое и, возможно, изломанное. Я чувствовала фальшь в его грубости. Его голос дрожал на высоких частотах, едва заметная вибрация, которую обычный человек принял бы за гнев, но я слышала в этом страх. Он защищался. Он нападал первым, потому что боялся, что я увижу его уязвимость.

- У вас очень специфический слух, - сказала я, возвращая себе контроль. Мой внутренний критик перестал посыпать голову пеплом и включил режим анализатора. - Может быть, вам стоит проверить настройки своего восприятия? Я не стою за дверью. Я просто... уважаю чужое пространство.

- Ложь, - коротко бросил он. - Вы анализируете. Вы препарируете каждый звук. Я вижу это по вашим глазам. Вы сейчас не со мной разговариваете, вы строите спектрограмму моей речи в своей голове.

Это было слишком точно. Удар под дых. Я действительно ловила обертоны его голоса, отмечая, где у него зажата гортань и почему он так странно произносит шипящие. Моя профессиональная деформация стала моей личностью, и этот человек, которого я едва знала, только что сорвал с меня одежду в холодном подъезде.

Я почувствовала, как в солнечном сплетении заворочался холодный комок. Это было то самое чувство, когда ты понимаешь, что фальшивишь в финальной ноте, и уже ничего нельзя исправить.

- Вы ведете себя так, будто я совершаю преступление, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Мы просто соседи. И если я иногда... прислушиваюсь, то только потому, что в этом доме слишком много шума. Ваш голос - это не самый худший шум, поверьте.

Он посмотрел на меня в упор. В его взгляде было что-то такое, от чего мне захотелось немедленно уйти в глубокую сенсорную депривацию, запереться в ванной и включить белый шум. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом.

- Вы слишком много на себя берете, - сказал он, и в его голосе проскользнула та самая интеллектуальная спесь, которую я так часто вырезала при монтаже его подкастов. - Не нужно пытаться меня расшифровать. Там внутри ничего нет, кроме старых архивов и битого стекла.

Он сделал шаг в сторону, собираясь уходить, но на мгновение остановился прямо напротив меня. Его плечо почти касалось моего. Я чувствовала тепло, исходящее от него, и это тепло казалось инородным телом в этом холодном бетонном пространстве.

- И еще одно, - добавил он, понизив голос до шепота, который в акустике подъезда прозвучал как гром среди ясного неба. - Перестаньте так сильно задерживать дыхание, Саша. Рано или поздно вам все равно придется вдохнуть.

Он прошел мимо меня, и звук его шагов по лестнице - тяжелый, размеренный, с легким акцентом на правую ногу - ударил меня в спину.

Я осталась стоять у почтовых ящиков, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться. В голове набатом стучало только одно слово. Мое имя.

Он назвал меня по имени.

Я никогда не представлялась ему. Мы никогда не перекидывались даже парой слов до этого момента. Для него я должна была быть просто "той девушкой из сорок пятой", безымянным шумом за стенкой, раздражающим фактором в его герметичном мире. Откуда он узнал?

Мои ладони стали влажными. Я прижала их к холодным металлическим ящикам, пытаясь заземлиться. Холод металла просочился сквозь кожу, немного успокаивая бешено колотящееся сердце. Я пыталась восстановить дыхание, но оно сбилось окончательно. Вдох был коротким и рваным, выдох - судорожным. Я чувствовала себя так, будто меня только что вытолкнули из лодки посреди открытого океана, и я забыла, как держаться на воде.

Саша.

Это имя прозвучало в его исполнении не как обращение, а как диагноз. Он произнес его с той же интонацией, с которой врач сообщает о неприятной болезни. С некоторым сожалением и холодным любопытством.

Я медленно пошла вверх по лестнице, чувствуя, как каждая ступенька отзывается болью в икрах. Мое тело, привыкшее к нагрузкам, сейчас казалось чужим и неповоротливым. Я была высокочувствительным резонатором, который только что подвергли воздействию слишком мощной звуковой волны. Внутри всё еще гудело.

Зайдя в квартиру, я первым делом закрыла дверь на все замки. Звук щелчков успокоил меня лишь на мгновение. Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Тишина моей квартиры, которую я так тщательно выстраивала, внезапно показалась мне фальшивой. Это была не тишина, а отсутствие звуков, заполненное моим собственным внутренним гулом.

Я слышала, как работает холодильник на кухне - низкочастотный гул на грани слышимости. Я слышала, как тикают настенные часы в комнате, хотя обычно я их не замечала. Я слышала свое собственное сердцебиение, которое звучало как сбивчивый метроном.

Он знал, кто я. Или, по крайней мере, он знал мое имя.

Я подошла к рабочему столу и посмотрела на свои наушники. Они лежали там, как два огромных черных глаза, наблюдающих за мной. На мониторе застыла звуковая волна его последней записи. Визуальное воплощение его голоса. Пики и спады, частоты и амплитуды. Я знала каждый изгиб этой линии, каждую микросекунду его пауз. Но я не знала его.

Или знала?

Я надела наушники, но не включила запись. Я просто сидела в вакууме, слушая давление амбушюр на череп. Это была моя защита. Мой кокон.

В голове снова и снова прокручивался его голос. "Меня раздражает то, как вы замираете за дверью".

Значит, он тоже слушал. Он тоже анализировал. Пока я пыталась расшифровать его через микрофон и программное обеспечение, он делал то же самое через слой бетона и дерева. Мы оба были шпионами в этой холодной войне звуков.

Я вспомнила своего отца. Его шаги в коридоре всегда были предвестником чего-то неизбежного. Я научилась определять его настроение по тому, как он ставил пятку на паркет. Тяжелый удар означал гнев. Легкое шарканье - усталость и безразличие. Я выросла, пытаясь предугадать тишину, которая наступит после его ухода. Моя потребность в записи, в фиксации звуков - это была попытка удержать то, что вечно ускользало.

А теперь этот человек, Мирон (или как его там на самом деле зовут), ворвался в мою систему безопасности. Он не просто прошел мимо, он оставил след в моем акустическом пространстве.

Я включила компьютер. Экран вспыхнул, ослепляя меня. Я открыла папку с проектом. Файл назывался "Глава 7. Громкость". Какая ирония.

Я нажала "play".

- Близость - это не когда ты касаешься кожи, - произнес голос в наушниках. - Близость - это когда ты слышишь, как другой человек меняет ритм своего дыхания, просто находясь в одной комнате с тобой. Это самое интимное, что у нас есть. И самое опасное.

Я вздрогнула. В этой записи он звучал иначе. Не так, как в подъезде. Здесь была та самая глубина, которую он так тщательно прятал при личной встрече. В студии, наедине с микрофоном, он был искренним. В подъезде, наедине со мной, он был колючим.

Я начала анализировать кусок, который он только что произнес.

- Так, здесь у нас небольшой провал на средних частотах, - пробормотала я себе под нос, стараясь вернуть рабочее состояние. - Нужно подтянуть эквалайзером. И этот вдох в конце... он слишком длинный.

Я потянулась к виртуальному ползунку, чтобы обрезать лишнее, но моя рука замерла.

"Перестаньте так сильно задерживать дыхание, Саша. Рано или поздно вам все равно придется вдохнуть".

Я не стала обрезать вдох. Напротив, я сделала его громче. Я выкрутила громкость на максимум, так что звук его дыхания заполнил всю мою голову, вытесняя все остальные мысли. Это было почти физическое ощущение - будто он стоял прямо за моей спиной и дышал мне в затылок.