Луи Нильсон – Центр тяжести. Цветы для призрака (страница 2)

Я чувствую, как внутри меня что-то сбивается. Как будто я сделала шаг на бревне, а оно оказалось покрыто льдом. Равновесие нарушено. Я физически ощущаю этот перекос.

- Полгода назад? - я подхожу к нему и забираю букет. Цветы холодные, почти ледяные. - Но Артем составил список три месяца назад. Он не мог не знать.

- Ну, может, он ошибся номером дома? - Гриша пожимает плечами, но в его глазах я вижу то же беспокойство, что и у меня. - Хотя Садовая, двенадцать - это же знаменитый адрес, там раньше какая-то галерея была.

Я смотрю на черные каллы. В их глубине затаилась тьма, которая теперь кажется мне осмысленной. Артем не ошибался. Он был патологически точен во всем, что касалось его планов. Если он отправил цветы на пустырь, значит, в этом был смысл. Или сообщение предназначалось не человеку, а самому месту.

- Оставь букет здесь, Гриш, - тихо говорю я. - Иди, я разберусь.

- А оплата? Доставка-то была.

- Я переведу тебе на карту. Иди.

Когда за ним закрывается дверь, я остаюсь один на один с этим букетом-призраком. Мои лопатки сводит судорогой. Я подхожу к компьютеру и вбиваю адрес в поисковик. Садовая, двенадцать. Результаты вываливаются один за другим: "Снос исторического здания", "Скандал с застройщиком", "Пожар в старом флигеле". Пожар произошел ровно семь месяцев назад. Двое погибших. Личности не установлены.

Я чувствую, как волосы на затылке начинают шевелиться. Мое тело реагирует быстрее, чем мозг успевает обработать информацию. Мышечная память подсказывает: опасность. Это не просто доставка, это вскрытие старой могилы.

В этот момент звонит колокольчик над дверью. Я вздрагиваю, и моя рука непроизвольно сжимает стебель каллы так сильно, что он надламывается. Сочный хруст разрывает тишину.

На пороге стоит Марк. Он одет в черное пальто, которое сидит на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и ту самую походку человека, который привык разгребать чужое дерьмо. Его лицо - маска функциональности. Ни одной лишней эмоции.

- Лера, - произносит он мое имя так, будто это инвентарный номер. - Я пришел обсудить прекращение выплат по списку Артема.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Он хочет порядка? Он хочет логики?

- Твой брат отправил меня на пустырь, Марк, - говорю я, указывая на букет со сломанным стеблем. - Буквально. Первый адрес из его списка - это груда обломков. Ты все еще хочешь поговорить о деньгах или, может быть, объяснишь мне, зачем мы шлем цветы покойникам?

Марк замирает. Я вижу, как он делает едва заметный вдох, подавляя порыв подойти ближе. Его центр тяжести смещается вперед, он готов к атаке. Но я стою твердо. Мои стопы вросли в пол мастерской, и сейчас я не та девочка, которая упала с бревна. Я - хозяйка этого кладбища цветов.

- Пустырь? - Марк хмурится, и в его голосе впервые проскальзывает трещина. - Садовая, двенадцать?

- Именно. Дом снесен после пожара. Артем знал об этом. Он не мог не знать.

Марк подходит к столу, его взгляд падает на черные каллы. Он оценивает их так же, как я - как функцию, как объект. Но я замечаю, как его пальцы в перчатках слегка подергиваются. Он боится. Этот человек, который всю жизнь вычищал руины за своим братом, столкнулся с чем-то, что нельзя просто упорядочить или оплатить.

- Артем всегда любил драму, - наконец говорит он, но его голос звучит сухо, безжизненно. - Видимо, это его последний перформанс.

- Это не драма, Марк. Это диагноз. В растениях это называется апикальное доминирование - когда центральный побег подавляет рост всех остальных, пока сам не погибнет. Артем продолжает подавлять нас даже из могилы.

Я беру сломанную каллу и кладу ее на прилавок перед ним. Сок растения пачкает белую поверхность, оставляя след, похожий на кровь инопланетянина.

- Знаешь, что самое интересное? - я смотрю прямо в его холодные глаза. - В этом списке еще двенадцать адресов. И если первый из них - это пепелище, то что нас ждет на остальных?

Марк молчит. Я слышу его дыхание - ровное, контролируемое, но я знаю, что за этой тишиной скрывается хаос. Его брат оставил ему наследство из загадок, а мне - роль исполнителя. Мы оба повязаны этим контрактом, который пахнет увяданием и ложью.

- Я хочу посмотреть список, - говорит он. Это не просьба, это приказ.

- Нет, - я выпрямляю спину еще сильнее. - Это мой контракт. Артем доверял мне, а не тебе. Ты хотел его закрыть? Попробуй. Но пока я получаю деньги, я буду собирать эти букеты. Даже если их некому будет забирать.

Марк делает шаг ко мне, нарушая мои границы. Воздух между нами становится наэлектризованным, как перед грозой, когда озон забивает ноздри. Он выше меня, он сильнее, но я чувствую его неустойчивость. Он опирается на пальцы, его пятки едва касаются пола. Он готов сорваться.

- Ты играешь в опасную игру, Лера, - его голос понижается до шепота. - Мой брат не был романтиком. Он был разрушителем. Все, к чему он прикасался, со временем превращалось в то, что ты увидела на Садовой. Ты хочешь стать следующей в его списке?

Я чувствую, как мои лопатки начинают дрожать от напряжения, но я не позволяю этой дрожи прорваться наружу.

- Я уже в списке, Марк. Мы все в нем. Вопрос только в том, какой сорт цветов он выбрал для нас.

Он долго смотрит на меня, пытаясь найти в моем лице признаки слабости. Но я научилась скрывать ее за безупречной осанкой и ботаническими терминами. Для него я - просто часть интерьера, флорист с хорошей фигурой и странными привычками. Но для меня он - человек, который пытается приватизировать правду, лишить меня права на мое собственное исследование этого распада.

- Завтра в десять я буду здесь, - говорит он, разворачиваясь к выходу. - Мы поедем по второму адресу вместе. И это не обсуждается.

- Мой рабочий день начинается в восемь, - бросаю я ему в спину. - И я не люблю, когда мне мешают работать с живым материалом.

Он не оборачивается. Дверь захлопывается, и колокольчик еще долго звенит, раздражая мои нервные окончания.

Я остаюсь одна. Букет на столе выглядит как раненое животное. Черные каллы, белые анемоны. Свет и тьма, смешанные в неправильной пропорции. Я беру секатор и начинаю медленно, методично разрезать бечевку. Композиция распадается. Цветы падают на стол в беспорядке.

Мои руки пахнут хлорофиллом и холодом. Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Там, в сумерках, город кажется огромным гербарием, где каждый человек пришпилен к своей судьбе невидимой булавкой. Артем был тем, кто любил эти булавки втыкать.

Я вспоминаю, как он пришел ко мне в первый раз. Он не смотрел на цветы, он смотрел на то, как я двигаюсь. "У тебя походка человека, который боится упасть, но делает вид, что летит", - сказал он тогда. Это было единственное, что он угадал правильно. Моя жизнь - это бесконечный полет над пропастью, где единственный способ не разбиться - это не смотреть вниз.

Но теперь пустырь на Садовой заставляет меня посмотреть.

Я возвращаюсь к столу и достаю список. Второй адрес: Набережная Фонтанки, сорок два. Это жилой дом. Старый фонд. Толстые стены, высокие потолки, запах пыли и старых книг. Кто живет там? Кому предназначается следующий букет?

Я чувствую, как мой внутренний тренер требует дисциплины. "Лера, соберись. Ноги вместе, руки в стороны, фиксация три секунды". Но мои ноги кажутся ватными, а фиксация не помогает удержать мысли, которые разлетаются, как лепестки анемона на ветру.

Я начинаю пересобирать букет. Десять раз, двадцать. Я довожу его до математического совершенства. Каждая калла под нужным углом, каждый анемон создает необходимый объем. Это мой способ упорядочить хаос внутри. Если я смогу сделать этот букет безупречным, возможно, и мир вокруг перестанет рушиться.

Но в глубине души я знаю: это ложь. Растения не врут - они либо цветут, либо вянут. Люди же способны имитировать цветение, будучи мертвыми внутри. Артем был мастером такой имитации. И Марк, со своей рубленной речью и стальными нервами, - его достойный преемник.

Я смотрю на свои руки. Они испачканы соком и землей. Под ногтями - темная каемка, которую невозможно вымыть до конца. Это клеймо моей профессии. Я - та, кто упаковывает смерть в красивую обертку.

Где-то вдалеке воет сирена. Звук приближается, становится невыносимо громким, а потом затихает, уходя в сторону Садовой. Там, среди кирпичей и арматуры, сейчас, должно быть, очень темно.

Я выключаю свет в мастерской. Остается только слабая подсветка холодильной камеры, где в вазах стоят сотни цветов, ожидая своей очереди стать чьим-то жестом. Они выглядят как призраки в этом холодном, голубоватом свете.

Я выхожу на улицу, закрываю дверь на два оборота ключа. Моя спина прямая, шаг твердый. Я иду по вечернему Петербургу, чувствуя, как холодный воздух проникает под пальто, заставляя мышцы сжиматься.

Завтра придет Марк. Завтра мы поедем вскрывать следующий конверт. И я боюсь не того, что мы там найдем. Я боюсь того, что я увижу в его глазах, когда он поймет: я храню эти засушенные лепестки не потому, что я сентиментальна. А потому, что это единственное, что у меня осталось от реальности, в которой нет боли от падения.

Мой центр тяжести смещен. Я чувствую это каждой клеткой тела. Я иду по тротуару, как по бревну, и каждый встречный прохожий кажется мне судьей, готовым выставить оценку за мой сегодняшний провал.