Луи Нильсон – Терруар раздора: Сталь и виноград (страница 17)

Пункт двенадцать: Финансовое обеспечение Стефании де Вальер ограничено ежемесячным бюджетом на представительские расходы...

Я усмехнулась, чувствуя, как в горле скапливается желчь. Представительские расходы. Как будто я - это фасад здания, которое он купил по дешевке и теперь обязан подкрашивать, чтобы соседи не жаловались на упадок района.

- Ты забыл вписать пункт о том, сколько раз в неделю я должна улыбаться твоим акционерам, Леон, - произнесла я, не отрывая взгляда от текста. - Или это входит в стандартный пакет услуг?

Он медленно повернул голову. Его взгляд был неподвижным. Леон не тратил энергию на лишнюю мимику. Он знал, что тишина работает лучше любого аргумента.

- В четырнадцатом пункте указано твое участие в благотворительных ужинах и презентациях новых релизов, - спокойно ответил он. - Улыбка подразумевается по умолчанию. Ты же профессионал, Стефания. Де Вальеры всегда славились своим умением держать лицо, даже когда их подвалы затапливало плесенью.

Это был укол в плечо. Точный, быстрый, болезненный. Он напомнил мне о том, как отец стоял перед репортерами в тот день, когда банк наложил арест на виноградники. У него дрожали руки, но он поправлял запонки так, словно готовился к приему у министра. Это достоинство банкрота всегда казалось мне самым жалким зрелищем на свете.

Я перелистнула страницу. Мое тело работало в режиме низкой боевой готовности. Мышцы бедер напряжены, стопы плотно прижаты к полу. Я искала уязвимость в этом тексте, как ищут дефект в вине - избыточную летучую кислотность или привкус пробки.

- Пункт тридцать два, - я зачитала вслух. - Распределение жилого пространства. Спальни сторон являются приватными зонами.

- Логично, - бросил он.

- Недостаточно подробно, - я взяла ручку, лежащую рядом. Это был тяжелый Монблан, холодный и весомый. - Я добавлю подпункт. Вход в мою спальню без предварительного стука и моего явного согласия запрещен в любое время суток. Даже если дом будет гореть, Леон, сначала постучи.

Я ожидала сопротивления. Ожидала, что он начнет говорить о супружеском долге или о том, что в его доме нет закрытых дверей. Но он просто смотрел, как я вписываю эти слова своим размашистым, острым почерком. Мои буквы были похожи на зазубрины пилы.

- Ты боишься, что я не удержусь? - в его голосе проскользнула тень иронии, такая тонкая, что ее можно было принять за галлюцинацию.

- Я боюсь нарушения границ. У меня на них аллергия с тех пор, как судебные приставы начали описывать мебель в моем детском саду.

Я закончила писать и протянула ему ручку. Наши пальцы не соприкоснулись. Мы соблюдали дистанцию так тщательно, словно между нами была натянута колючая проволока под током.

Леон взял контракт, перевернул последнюю страницу и расписался, не глядя на мои правки. Его подпись была короткой, как приговор. Он швырнул ручку на стол. Она покатилась, издавая сухой, стучащий звук по бетону, и остановилась у самого края.

- Готово, - сказал он. - Пятьдесят один пункт. Теперь мы официально партнеры по несчастью.

- Это не брак, Леон. Это пакт о ненападении. С четко прочерченными демилитаризованными зонами.

- Называй это как хочешь. Пока это спасает твои виноградники от продажи с молотка, ты можешь считать это хоть научной диссертацией.

Я смотрела на него и видела не человека, а сложную структуру, которую мне предстояло дешифровать. Он был как вино из региона с плохим терруаром, которое, вопреки всему, получилось великим. В нем была сила, но не было тепла. В нем была структура, но не было души. Мой отец всегда говорил, что вино без души - это просто спиртосодержащий раствор с танинами. Леон Барро был самым дорогим в мире спиртосодержащим раствором.

Он поднялся со стула. Его движение было плавным, без замаха. В фехтовании это называется скрытым началом атаки.

- Завтра утром приедут грузчики, - сообщил он, глядя куда-то поверх моей головы. - Твои вещи перевезут в поместье.

- В какое поместье? - я нахмурилась. - Мы разве не остаемся здесь?

- Этот дом выставлен на продажу. Мы переезжаем в общий дом. Тот, который я купил в прошлом месяце. Он ближе к производству и лучше подходит для нашего... легендирования.

- И сколько там спален, Леон? В этом твоем новом проекте?

Он посмотрел на меня в упор. В его глазах не было ни злости, ни азарта. Только холодный расчет гроссмейстера, который уже видит мат в три хода.

- Там нет гостевых комнат, Стефания. И планировка довольно... специфическая. Это историческое здание, перепланировка запрещена законом. Так что твоя поправка о стуке в дверь будет очень кстати. Нам придется делить одно крыло.

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Это не был страх, это было осознание того, что я пропустила выпад. Я так сосредоточилась на тексте контракта, что забыла о физическом пространстве.

- Ты намеренно это сделал, - я выпрямила спину до боли в лопатках. - Ты нашел дом, где мы будем сталкиваться локтями каждую минуту.

- Я нашел дом, который выглядит как родовое гнездо, - отрезал он. - Рынок должен верить, что мы не просто спим в разных кроватях под одной крышей, а строим империю. А империя не строится в разных концах города.

- Мы не будем строить империю. Мы будем просто выживать.

- Разница только в масштабе терминологии, - он подошел к окну и замер, глядя на город, который уже начинал тонуть в вечерних сумерках. - Завтра в восемь утра. Будь готова. И не бери с собой лишний хлам. Только то, что соответствует твоему новому статусу.

Я хотела что-то ответить. Что-то резкое, бьющее под дых, напоминающее ему о том, что мой статус не покупается вместе с домом. Но слова застряли в горле. Внутренний голос отца сухо произнес: Анализируй потери, Стеша. Потери были очевидны: моя автономия таяла, как лед в бокале дешевого шардоне.

Я развернулась и пошла к выходу, стараясь, чтобы мой шаг был твердым. Мои туфли стучали по бетону, и этот звук казался мне ритмом метронома, отсчитывающего последние часы моей прежней жизни.

Когда я уже была у двери, Леон произнес, не оборачиваясь:

- И еще одно. В том доме отличный погреб. Но ключи будут у меня.

Я замерла, рука на ручке двери. Это был последний выпад. Самый болезненный. Лишить винодела доступа к погребу - это все равно что лишить фехтовальщика зрения.

- Мы договоримся о дегустациях, - бросила я, не оборачиваясь. - Или я просто выбью замок. У меня отличная координация, ты же знаешь.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Вечерний воздух снаружи показался мне слишком влажным, слишком живым после стерильной кухни Леона. Я села в машину и несколько минут просто смотрела на свои руки. Они не дрожали. Это была хорошая новость. Плохая новость заключалась в том, что я начинала привыкать к этому состоянию постоянного клинча.

Мы были как две лозы, посаженные слишком близко на скудной почве. Мы будем бороться за каждый глоток воды, за каждый луч солнца, сплетаясь корнями так плотно, что в конце концов станет непонятно, где заканчивается моя гордость и начинается его расчет.

Я завела мотор. Впереди была ночь в пустом доме, который мне больше не принадлежал, и утро в доме, который никогда не станет моим.

Дорога до моего поместья заняла меньше времени, чем обычно. Город словно расступался, не желая задерживать меня в этом промежуточном состоянии между "было" и "стало". Я ехала мимо виноградников, которые в сумерках казались застывшим войском. Ряды лоз уходили в бесконечность, их черные силуэты на фоне темно-синего неба напоминали графику, нарисованную тушью.

Это была моя земля. Моя боль. Мой единственный аргумент в споре с Богом и Леоном Барро.

Войдя в дом, я первым делом направилась в кабинет отца. Там до сих пор пахло старой кожей, табаком и пылью - запах увядания, который невозможно выветрить. Я села в его кресло. Оно было слишком велико для меня, я буквально тонула в нем, чувствуя себя ребенком, который примеряет доспехи великана.

На столе лежала папка с отчетами о состоянии почвы. Я знала их наизусть, но все равно открыла. Фосфор, калий, азот. Уровень кислотности. Содержание гумуса. Эти цифры были понятнее, чем пункты контракта. Почва не умеет лгать. Она либо дает жизнь, либо отвергает ее. Леон Барро был почвой с высоким содержанием известняка - холодной, твердой, требующей колоссальных усилий для того, чтобы на ней хоть что-то проросло.

- Ты совершаешь ошибку, - произнес голос отца в моей голове. Он звучал так отчетливо, что я невольно оглянулась на дверь. - Ты входишь в ближний бой без защиты.

- У меня нет выбора, папа, - прошептала я в пустоту кабинета. - Или ближний бой, или капитуляция. Ты сам учил меня, что проигрыш в атаке почетнее, чем трусость в обороне.

Я вспомнила свою последнюю тренировку перед тем, как бросить фехтование. Мне было девятнадцать. Отец стоял у края дорожки, скрестив руки на груди. Я сражалась с парнем, который был выше и сильнее меня. Он давил, он просто вытеснял меня за линию, используя свой вес. Я злилась, я пыталась пробить его защиту грубой силой, и каждый раз получала встречный удар.

- Стефания! - крикнул тогда отец. - Перестань бороться с его массой. Используй его инерцию. Позволь ему думать, что он побеждает, и в тот момент, когда он расслабится, сократи дистанцию до минимума.

В тот день я выиграла. Я позволила ему загнать меня в угол, а потом, когда он замахнулся для финального удара, я просто нырнула под его руку. Это был риск, физиологический предел моих возможностей. Мое тело тогда сработало как пружина.