Луи Нильсон – Корректура реальности: Точка невозврата (страница 23)

Я прижимаю стакан к потолку в той точке, где, по моим расчетам, находится эпицентр шума. Холод стекла передается ладони. Моя рука не дрожит. В спорте дрожь - это признак слабости или перетренированности. У меня сейчас нет ни того, ни другого, только гиперфокус.

Через стакан звук становится объемным, почти осязаемым. Я слышу не только волочение. Я слышу шепот. Это не слова, это обрывки фонем, лишенные смысла для стороннего наблюдателя, но для меня они звучат как стилистическая ошибка в безупречном тексте. Голос мужской. Низкий, хриплый. Арсен? Если это он, то почему он звучит так, будто у него в легких скопилась вода?

- ...не сейчас... подожди... еще немного... - разбираю я обрывки фраз.

Мой мозг мгновенно начинает редактировать услышанное. "Не сейчас" - отрицание времени. "Подожди" - императив, направленный на кого-то второго. В квартире двое. Один тащит, другой... что? Умирает? Сопротивляется? Или это один человек, который ведет диалог с собственным безумием? Арсен не похож на безумца. Он слишком структурирован. Его безумие должно быть геометрически правильным.

Звук волочения прекращается прямо над моей головой. Прямо там, где я стою со стаканом, прижатым к потолку. Я замираю. В этот момент я не чувствую страха, я чувствую только то, как пульсирует вена на моем виске. Раз, два, три. Мой пульс - семьдесят два удара в минуту. Норма для атлета в состоянии покоя. Но я не в покое. Я в режиме охоты.

Сверху раздается резкий, отчетливый стук. Раз. Два. Три. Три удара по полу. Это не случайное падение. Это сигнал. Или судорога. Я чувствую, как икроножные мышцы снова сводит судорогой, но на этот раз от холода, который, кажется, сочится прямо из потолка.

Суть: надо мной происходит преступление в режиме реального времени.

Редакторская правка: "преступление" - слишком эмоциональное слово. Заменить на "несанкционированное действие с неопознанным объектом".

Мне нужно позвонить ему. Или подняться. Если я поднимусь, я нарушу правила игры. Арсен любит правила. Он выстроил вокруг себя крепость из недомолвок и профессиональной этики. Он смотрит на меня так, будто я - интересный архитектурный проект, требующий реновации. Он пытается контролировать мои шаги, но он не знает, что я уже давно научилась бегать в темноте, ориентируясь только на звук собственного дыхания.

Я вспоминаю маму. Тот день, когда я вернулась с тренировки, пропахшая потом и триумфом, с золотой медалью в сумке, и не заметила, что в доме слишком тихо. Тишина была густой, как кисель. Я прошла мимо ее комнаты, думая о том, что мне нужно добрать калории и растянуть связки. Я не зашла к ней. Я не услышала, как она дышит - тяжело, с присвистом, так же, как сейчас звучит шепот сверху. Я пропустила момент, когда мир начал рушиться. Я была слишком занята своей внимательностью к секундам, что проглядела часы. Это моя ядерная травма. Предательство внимательности. Больше я этого не допущу. Если мир рушится, я должна зафиксировать момент первого треска.

Я отнимаю стакан от потолка. На белой штукатурке остается едва заметный след от ободка. Улика. Я стираю ее подушечкой пальца.

Снова шепот. На этот раз громче.

- Ты должна... слышишь? Ты должна это сделать.

"Ты должна". Женский род. Значит, там женщина. Арсен и женщина. И что-то тяжелое на полу. Мое воображение, которое я обычно держу в строгом ошейнике, начинает рисовать картины, достойные дешевых триллеров. Но я бью его по рукам. Никаких метафор. Никаких догадок. Только факты.

Я иду к двери. Мое тело группируется для рывка. Это мышечная память - перед стартом ты всегда немного наклоняешься вперед, перенося вес на толчковую ногу. Я уже чувствую, как мои пальцы коснутся дверной ручки, как я выскочу в холодный подъезд, как взлечу по лестнице на один пролет вверх...

И тут в мою дверь стучат.

Это не обычный стук. Это ритмичный, тяжелый звук. Раз. Два. Три.

Точно такой же, какой я слышала секунду назад сверху.

Синхронизация.

Я замираю на полпути между диваном и дверью. Воздух в квартире становится плотным, как бетон, который еще не застыл, но уже готов поглотить тебя целиком. В ушах звенит. Это не тишина, это ультразвук моего собственного напряжения.

Стук повторяется. Он идет не сверху. Он идет снаружи, из общего коридора. Но он идеально совпадает по ритму с тем, что происходит над моей головой. Как будто кто-то дирижирует этим кошмаром, используя мою квартиру как резонатор.

Я подхожу к глазку. Мои шаги - это просто перемещение материи в пространстве. Я не дышу. Я - сенсор.

В глазке темно. Лампа в коридоре либо перегорела, либо ее кто-то выкрутил. Типичный прием, слишком банальный для Арсена. Он предпочитает более изысканные методы давления. Но темнота в глазке кажется мне живой. Она колышется, она имеет объем.

- Ника, открой. Это я.

Голос Арсена. Но не тот, к которому я привыкла. В нем нет этой его архитектурной выверенности, нет холодного расчета. Он звучит так, будто он пробежал те самые шестнадцать километров в час, о которых мы говорили, и теперь его легкие горят от недостатка кислорода.

Я не открываю. Я стою, прижавшись лбом к прохладному металлу двери.

- Что происходит наверху, Арсен? - спрашиваю я. Мой голос сухой, как старая бумага. В нем нет страха, только запрос на информацию.

- Открой дверь. Мне нужно... мне нужна твоя помощь.

Помощь. Слово-аномалия в лексиконе человека, который привык проектировать системы безопасности. Арсен не просит о помощи. Он создает условия, в которых ты сама предлагаешь ее, считая это своим свободным выбором. А тут - прямая просьба. Грамматическая ошибка в его поведении.

Сверху раздается сокрушительный грохот. Как будто шкаф упал на бок. Или кто-то наконец перестал волочить груз и просто бросил его. Вибрация проходит по стенам, я чувствую ее ладонями, прижатыми к двери. И в ту же секунду стук в мою дверь становится неистовым.

- Ника! Быстрее!

Я поворачиваю замок. Механизм срабатывает с четким, сухим щелчком. Сопротивление воздуха меняется, когда я тяну дверь на себя.

Арсен вваливается в квартиру. Именно вваливается, а не входит. На нем серая футболка, влажная от пота, и те самые брюки, в которых он был днем. Его лицо бледное, глаза расширены - физиологический признак шока или предельного физического напряжения. На его предплечье я вижу длинную красную царапину. Свежая. Кровь еще не успела свернуться.

- Что там? - я указываю пальцем в потолок.

Он тяжело дышит, опершись руками о колени. Поза атлета, пытающегося восстановить сердечный ритм после финиша.

- Там... - он запинается. Арсен запинается. Это невероятно. - Там то, что ты так хотела найти, Ника. Твоя правда. Только она тебе не понравится.

Он хватает меня за руку. Его пальцы холодные, как лед. Это странно, учитывая, что он весь в поту. Моя мышечная память срабатывает мгновенно: я хочу вырваться, уйти в сторону, разорвать дистанцию. Но я остаюсь на месте. Потому что его присутствие сейчас - это единственное, что делает меня осязаемой в этом хаосе звуков.

- Пойдем, - говорит он. Это не просьба. Это команда.

Мы выходим в коридор. Темнота здесь кажется осязаемой, как черная шерсть огромного зверя. Мы поднимаемся на пятый этаж. Каждый шаг по лестнице отдается в моих коленях. Я считаю ступени. Пятнадцать. Площадка. Еще пятнадцать. Мой мозг автоматически каталогизирует обстановку: запах старой штукатурки, чьи-то забытые санки в углу, тусклый свет от окна на лестничном пролете. Мы подходим к его двери.

Она приоткрыта.

Из щели льется странный, желтоватый свет. И доносится запах. Это не запах смерти, нет. Это запах старых газет, пыли и чего-то химического, похожего на формальдегид или сильный растворитель.

Арсен толкает дверь.

Я ожидала увидеть что угодно. Труп, связанную женщину, следы борьбы. Но квартира Арсена выглядит как... строительная площадка в миниатюре. Посреди гостиной снят ламинат. Прямо до бетонного основания. И на этом бетоне лежат огромные листы прозрачного пластика, на которых разложены чертежи. Сотни чертежей. Они покрывают весь пол, накладываясь друг на друга, создавая безумный бумажный ковер.

В центре этого хаоса стоит старое инвалидное кресло. Пустое.

Именно его волочили по полу. Колеса оставили на бетонной пыли четкие следы. Тр-р-р-р-к.

- Где она? - спрашиваю я, оглядывая пустую комнату. Мой внутренний корректор в панике. Здесь слишком много лишних деталей, которые не складываются в предложение.

- Она в ванной, - тихо говорит Арсен. Он стоит у меня за спиной, и я чувствую жар, исходящий от его тела. - Она не хотела принимать лекарства. Она думала, что ты... что ты пришла за ней.

- Кто "она"? - я оборачиваюсь к нему.

- Моя мать, Ника.

Мир совершает кувырок. Фаза полета, в которой ты не контролируешь положение тела.

Мать.

Арсен говорил, что вырос в семье, где внешнее благополучие скрывало жестокость. Он никогда не говорил, что его мать живет здесь. В этом идеальном доме. В этой секретной камере над моей головой.

Я иду к ванной. Ноги кажутся ватными, как после марафонского забега на сорок два километра без подготовки. Я толкаю дверь.

Ванная комната залита тем самым желтым светом. В самой ванне, одетая в длинную ночную рубашку, сидит женщина. Она очень худая, почти прозрачная. Ее волосы, седые и спутанные, закрывают лицо. Она что-то быстро-быстро пишет маркером прямо на кафельной плитке.