Луи Нильсон – Ингредиенты счастья: Температура карамели (страница 6)

- Теперь он весит на восемьдесят килограммов больше, Таисия, - сообщает он, глядя на меня сверху вниз. - Ваши фитнес-достижения здесь бессильны. Физика - дама суровая.

- Вы ведете себя как пятилетний, - я выпрямляюсь, чувствуя, как в лицо приливает кровь. Это не жар смущения, это чистый адреналин. В кондитерском цехе такой прилив означает, что ты опаздываешь с выемкой бисквита. Секунда - и будет уголь. - Встаньте со стеллажа.

- Это мой стеллаж. Мои книги. Моя половина пространства.

- Половина? - я горько усмехаюсь. - Вчера вы говорили, что всё пространство ваше. Прогресс налицо.

Я достаю из кармана мелок. Обычный белый мелок, которым я обычно пишу меню на грифельной доске. Сегодня у него другая задача. Я опускаюсь на корточки. Мои колени хрустят в тишине пустого зала - звук, который всегда напоминает мне о том, что тело не вечно, в отличие от амбиций.

- Что это? - Глеб наклоняется, его лицо теперь ближе, чем мне бы хотелось. Я чувствую запах старой бумаги и чего-то цитрусового, возможно, он пьет чай с бергамотом, чтобы поддерживать свой образ английского лорда в изгнании.

- Это демаркационная линия, - отвечаю я, проводя жирную белую черту по паркету.

Мел крошится, оставляя пыль на моих пальцах. Я веду линию от входной двери, через весь зал, прямо к его ногам. Линия получается неидеально ровной, мешает фактура дерева, но смысл понятен.

- Справа от этой линии - зона кофе, запаха свежей выпечки и людей, которые живут в двадцать первом веке, - я поднимаюсь, отряхивая руки о фартук. - Слева - ваше кладбище макулатуры. Постарайтесь не пересекать границу без визы.

Глеб смотрит на линию так, будто я нарисовала пентаграмму для вызова демонов. Он медленно выставляет ногу вперед. Его ботинок - добротный, коричневый, изрядно поношенный - зависает над белым следом.

- Вы серьезно думаете, что кусок кальция на полу решит наш спор? - он мягко опускает подошву прямо на черту и начинает медленно, с наслаждением втирать мел в дерево. Белый след расплывается, превращаясь в грязное пятно. - У стен есть память, Таисия. А у договоров - юридическая сила. Ваши художества не входят в перечень правовых актов.

- Мои художества - это единственный способ не сойти с ума от вашей медлительности, - я подхожу ближе. Между нами меньше полуметра. В спорте это называется дистанцией для клинча. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз. Он выглядит старше своих лет не из-за возраста, а из-за этой своей законсервированности. Он как старое вино, которое перестояло и начало превращаться в уксус. - Ваша пассивность работает как песок в подшипнике моей жизни. Вы не просто стоите на месте, Глеб. Вы заставляете всех вокруг тормозить.

- Скорость - это иллюзия контроля, - парирует он. - Вы бежите, чтобы не замечать пустоты. Вы печете свои булки, потому что если вы остановитесь, вам придется спросить себя: а зачем всё это?

Это удар ниже пояса. Точный, техничный, как будто он изучал мою анатомию страха. Я чувствую, как сжимается диафрагма. Он не знает о моих родителях, о бесконечных переездах, о том, как я в десять лет собирала свои вещи в коробки из-под обуви за пятнадцать минут, потому что отец снова кому-то задолжал. Он не знает, что для меня "стоять на месте" означает "погибнуть".

- Я пеку, потому что это созидание, - мой голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует. - А вы храните чужие мысли, потому что своих у вас, видимо, не осталось. Вы - смотритель музея, Глеб. А я - жизнь.

Я разворачиваюсь и иду к своему столу, где свалены папки с документами. Нам нужен Степаныч, но если он не берет трубку, я сама выгрызу правду из этой бумаги. Я хватаю договор аренды. Он толстый, скрепленный ржавой скрепкой. Я листаю страницы, вчитываясь в мелкий шрифт. Юридический язык для меня - как рецепт на китайском, но я научилась его понимать. Жизнь заставила.

Глеб остается у стеллажа. Он не уходит, не продолжает стирать линию. Он просто стоит и смотрит в окно. Солнечный луч падает на его плечо, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В этом зале слишком много пыли. Это физически мешает мне дышать.

- Пункт 4.2, - произношу я, ведя пальцем по строчкам. - Слушайте внимательно, хранитель древностей.

Глеб медленно поворачивает голову.

- В случае совместного использования нежилого помещения арендаторы обязуются... - я запинаюсь. Словосочетание кажется мне абсурдным. - ...обязуются осуществлять совместное управление входной зоной и транзитными путями.

Я поднимаю глаза. Глеб делает шаг ко мне. Его лицо теперь не ироничное. Оно... озадаченное.

- Совместное управление? - переспрашивает он. - Дайте сюда.

Он забирает у меня лист. Наши пальцы соприкасаются на долю секунды. Его кожа сухая и теплая, как бумага, пролежавшая на солнце. Я отдергиваю руку, словно обожглась о край формы для выпечки.

- Пункт 4.2, - повторяет он шепотом. - Ниже. Читайте примечание.

Я наклоняюсь над его плечом. Мышцы моей шеи напряжены, я готова к рывку, к защите, к чему угодно.

- Любые изменения в планировке, расстановке торгового оборудования и оформлении входной группы, - читает Глеб медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, - производятся исключительно при наличии письменного согласия обоих соарендаторов.

Тишина, которая воцаряется в зале, становится осязаемой. Она плотная, как мусс, который забыли взбить. Я смотрю на белую черту на полу, которую он почти стер. Я смотрю на его стеллаж. На свою рулетку, брошенную на подоконнике.

- Это значит... - я начинаю, но голос срывается. Я прочищаю горло. - Это значит, что я не могу передвинуть этот шкаф без вашей подписи?

- И это значит, - Глеб выпрямляется, и на его губах появляется слабая, почти незаметная торжествующая полуулыбка, - что вы не можете поставить здесь свою кофемашину, пока я не решу, что её шум не мешает моим читателям.

- Вы издеваетесь, - я чувствую, как гнев поднимается от самых пяток. Это не просто препятствие. Это юридический капкан. - Это транзитная зона! Клиенты должны заходить и видеть витрину, а не вашу кислую мину за горой старых газет.

- Моя мина, как вы выразились, является частью интерьера этого здания гораздо дольше, чем ваши бизнес-планы, - Глеб возвращает мне договор. - Степаныч, при всей его кажущейся отрешенности, весьма коварен. Он застраховал себя от конфликтов, переложив ответственность на нас.

Я бросаю договор на стол. Бумаги разлетаются веером. Моя мышечная память подсказывает мне: когда тесто не поднимается, нужно проверить дрожжи. В данном случае дрожжи - это наш договор, и они безнадежно испорчены.

- Я этого так не оставлю, - я начинаю мерить зал шагами. Мои кроссовки глухо стучат по паркету. Пять шагов до окна, разворот, пять шагов до стеллажа. - Есть понятие целевого использования. У меня - общепит. У вас - торговля. Мы не можем "совместно управлять" входной зоной, потому что у нас разные гигиенические требования. Вы понимаете? Санпин! Ваши книги - это рассадник пыли. Я не могу подавать круассаны в библиотеке.

- А я не могу продавать первые издания классиков в столовой, - Глеб складывает руки на груди. - Запах ванили и жареного масла убивает аромат старой кожи. Это кощунство.

Я останавливаюсь прямо перед ним. Мое тело в тонусе, я чувствую каждый позвонок. Я готова бороться за каждый сантиметр этого пола.

- Слушайте, Глеб. Давайте без метафор про кощунство. У меня кредит. У меня оборудование, которое приедет через три дня. У меня повара, которым нужно платить зарплату. Ваше "не хочу" стоит мне несколько тысяч рублей в час. Вы понимаете, что такое время? Это не то, что застыло в ваших книгах. Это то, что утекает из моего кармана прямо сейчас.

- Время - это единственное, что имеет ценность, Таисия. И именно поэтому его не стоит тратить на суету, - он говорит это так спокойно, что мне хочется его встряхнуть. - Вы пытаетесь построить замок на песке. Это здание дышит историей. Оно не хочет ваших хромированных поверхностей и яркого света.

- Оно хочет выжить! - почти кричу я. - Оно развалится без ремонта! Посмотрите на потолок, там лепнина держится на честном слове. Если я не сделаю здесь ремонт, через год вы будете продавать свои книги под дождем, потому что крыша рухнет.

Глеб поднимает глаза к потолку. Там действительно идет тонкая трещина, похожая на русло пересохшей реки. На мгновение мне кажется, что я пробила его оборону. В его взгляде мелькает что-то похожее на горечь. Он знает, что я права. Здание ветшает. Его бизнес - если это можно назвать бизнесом - едва теплится.

- Согласие, - повторяет он слово из договора. - Письменное согласие.

- Именно. И я получу его. Чего бы мне это ни стоило.

- И что же вы предложите? - он делает шаг назад, снова забираясь на свою стремянку, как на трон. - Взятку в виде бесплатных эклеров? Или попытаетесь взять измором?

Я смотрю на него снизу вверх. Мой мозг уже работает в режиме калькулятора. Если я не могу передвинуть стеллаж силой, я должна изменить саму структуру взаимодействия. Совместное управление? Хорошо. Я покажу ему, что такое эффективный менеджмент.

- Я предложу вам сделку, от которой вы не сможете отказаться, потому что альтернативой будет судебный иск, который затянется на годы, и в течение которых помещение будет опечатано. Ни книг, ни кофе. Только пыль и судебные приставы. Вам это нравится?