Луи Нильсон – Ингредиенты счастья: Температура карамели (страница 24)

Глеб проигнорировал книги. Он подошел вплотную и схватил меня за плечи. Его пальцы были холодными и сухими.

- Ты обожглась, - он не спрашивал, он констатировал факт, глядя на мою покрасневшую шею и плечо.

- Ерунда. Производственная травма. У меня карамель на руки выливалась, это пободрее будет, - я попыталась отшутиться, но челюсть начала мелко дрожать. Это был не холод, это был адреналиновый откат.

- Посмотри на меня, - потребовал он.

Я подняла глаза. Впервые за все время нашего знакомства в его взгляде не было этой дистанции, этого "я читаю вас как дешевый детектив". Там был страх. И это был не страх за первое издание Бродского. Это был страх за меня. Это осознание ударило сильнее, чем струя горячей воды.

- У тебя есть мазь? Пантенол или что-то подобное? - он говорил быстро, отрывисто.

- В аптечке, над мойкой. Но сначала книги. Глеб, их надо промокнуть, иначе бумага вздуется. Если мы сейчас...

- К черту книги, Таисия. Сядь.

Он буквально силой усадил меня на высокий табурет. Я хотела сопротивляться, хотела вскочить и начать ликвидировать последствия, потому что для меня порядок - это единственное лекарство от хаоса. Если я сейчас не вытру пол, если не спасу то, что можно спасти, мир развалится. Но Глеб навис надо мной, пресекая любые попытки к бегству.

Он принес аптечку. Его руки все еще дрожали, когда он открывал тюбик, но движения были точными. Когда он коснулся моей шеи прохладным гелем, я непроизвольно вздрогнула. Мышечная память сработала на защиту, я напряглась, готовая отразить удар, но почувствовала только бережное, почти невесомое прикосновение.

- Зачем ты это сделала? - спросил он, глядя на то, как мазь впитывается в мою кожу. - Ты могла просто отойти. Это просто бумага.

- Для тебя это не просто бумага, - я закрыла глаза, чувствуя, как запах лекарства смешивается с ароматом ванили, который навсегда въелся в эти стены. - Я знаю, каково это, когда у тебя отнимают последнее. Даже если это старые пыльные тома. Ты держишься за них как за якорь. Если якорь оторвется, тебя унесет в открытое море, а там... там нет ничего, кроме долгов и чужих ожиданий.

Он замолчал. Тишина в цехе стала осязаемой. Только редкие капли воды падали в пустые сотейники. Кап. Кап. Кап. Это был ритм разрушения, который мы оба понимали слишком хорошо.

- Мой отец... - Глеб начал фразу и осекся. Он отошел к полкам, глядя на мокрые корешки. - Он всегда говорил, что вещи надежнее людей. Вещи не уходят, если их не выгнать. Они не меняют своего мнения. Они не предают ради лучшей доли. Когда его партнерша забрала все деньги и уехала в штаты, он остался в пустом офисе, где были только папки с документами и книги. Он читал их по кругу три года, пока не умер. Я ненавидел эти книги. Но когда его не стало, я понял, что это единственное, что связывает меня с реальностью, где он был счастлив.

Я смотрела на его спину. Поджарый, с острыми лопатками, он казался сейчас очень хрупким. Его цинизм был всего лишь глазурью - тонкой, блестящей оболочкой, которая скрывала мягкую, легко разрушающуюся основу. Мы были похожи больше, чем я хотела признавать. Два человека, забаррикадировавшихся в своих крепостях: я - из мешков с мукой, он - из книжных стеллажей.

- Мы их спасем, - сказала я, вставая с табурета. Боль в плече стала тупой и терпимой. - Не все, но большинство. У меня есть профессиональный осушитель воздуха для шоколадной комнаты. Если мы сейчас переложим их пергаментом и включим его на полную мощность, есть шанс.

Глеб обернулся. В его глазах промелькнула тень улыбки - горькой, но настоящей.

- Ты всегда решаешь проблемы через технологические процессы?

- А как еще? Эмоции не чинят трубы и не сушат бумагу. Эмоции только увеличивают энтропию.

Мы работали следующие три часа. Это был странный танец. Мы не разговаривали, но двигались в унисон. Я приносила рулоны пекарской бумаги, Глеб осторожно прокладывал листы между страниц. Мы работали быстро, как на конвейере. Мои пальцы, привыкшие к деликатной работе с декором, действовали уверенно. Я видела, как он смотрит на мои руки - на коротко подстриженные ногти, на ожог, на уверенные жесты.

В какой-то момент наши руки соприкоснулись над томом Диккенса. Его кожа была холодной, моя - горячей. Это был температурный шок в миниатюре. Я не отдернула руку. Я посмотрела на него, и на мгновение мне показалось, что время остановилось. Не было ни лопнувшей трубы, ни долгов, ни этой дурацкой войны за помещение. Был только этот момент - соленый вкус пота на губах, запах мокрой бумаги и ощущение, что я не одна в этом цехе.

- Таисия, - тихо произнес он. Его голос больше не звучал как аннотация к книге. Он звучал как признание. - Почему ты так боишься остановиться?

- Потому что если я остановлюсь, я услышу тишину, - ответила я, не отрывая взгляда от его глаз. - А в тишине приходят вопросы, на которые у меня нет ответов. Кто я без этого фартука? Зачем я бегу? Куда делись те десять лет, которые я провела у плиты?

- Ты - это не твоя выручка, - Глеб сделал шаг ближе. От него пахло старой библиотекой и чем-то еще - мужским, резким, настоящим. - И не твои идеальные торты.

- А кто тогда? Покажи мне этого человека, потому что я его не видела с десятилетнего возраста.

Он протянул руку и убрал выбившуюся прядь моих волос за ухо. Его пальцы задержались на моей щеке. Это было физическое сопротивление среды, которое я не хотела преодолевать. Мое тело, вечно готовое к рывку, вдруг расслабилось. Статика сменилась какой-то новой, пугающей текучестью.

- Мы найдем его, - сказал он. - Среди этих мокрых страниц и разбитых планов.

В этот момент в подсобке что-то снова зашумело, и мы вздрогнули, разрывая контакт. Магия момента рассыпалась, как неудачное безе. Снова включился режим выживания.

- Надо доделать книги, - я отвела взгляд, чувствуя, как щеки горят вовсе не от пара. - Скоро утро. Придут поставщики, нужно будет объяснять, почему у нас тут филиал Венеции.

- Я сам поговорю с ними, - Глеб вернулся к полкам. - И с владельцем здания тоже. Эту трубу должны были заменить еще в прошлом году. Я найду их договор техобслуживания и заставлю их оплатить ремонт. И твои убытки.

- Ты? Заставишь? - я не смогла сдержать иронии. - Ты же ненавидишь конфликты. Ты предпочитаешь сидеть в углу с книжкой и делать вид, что тебя это не касается.

- Значит, пришло время выйти из угла, - он посмотрел на меня через плечо. В его взгляде появилась жесткость, которую я раньше не замечала. - Иногда, чтобы сохранить свой мир, нужно научиться воевать за чужой.

Я ничего не ответила. Я просто продолжала резать пергамент. Но внутри что-то изменилось. Тот самый внутренний критик, который обычно кричал голосом строгого тренера "Быстрее! Идеальнее!", вдруг замолчал. На его месте появилось странное, непривычное чувство защищенности.

Мы закончили, когда первые лучи солнца пробились сквозь мутные окна кухни. Свет был безжалостным. Он высветил потеки на стенах, лужи на полу и наши измученные лица. Мы сидели на полу, привалившись к остывшей печи, и смотрели на ряды книг, проложенных бумагой. Они выглядели как раненые птицы с перебинтованными крыльями.

- Знаешь, - подал голос Глеб после долгого молчания, - я ведь правда думал, что ты просто шум. Энергичная, амбициозная женщина, которая хочет закатать все в пластик и залить сиропом.

- А я думала, что ты - памятник самому себе. Пыльный, бесполезный и очень гордый своей неподвижностью.

- И что теперь?

- Теперь у нас общая катастрофа, - я посмотрела на свои руки. Они были грязными, в разводах ржавчины и мази. - А общие катастрофы сближают лучше, чем общие интересы. Это база, Глеб. Если люди вместе выгребали дерьмо, они уже не смогут делать вид, что не знакомы.

Он тихо рассмеялся. Это был первый раз, когда я слышала его смех - не саркастичный смешок, а нормальный человеческий звук.

- Твои метафоры как всегда изысканны, Таисия.

- Какие есть. Я не училась в Оксфорде. Я училась на кухне, где если ты не назовешь вещи своими именами, ты получишь ожог или штраф.

Я попыталась встать, но ноги затекли. Глеб тут же протянул мне руку. Я оперлась на нее, чувствуя силу его мышц. Он не был слабым. Он просто долго не видел смысла в том, чтобы быть сильным.

- Иди поспи, - сказал он. - Я приберу здесь.

- Ты? Приберешь? Глеб, ты даже не знаешь, где лежит швабра.

- Я найду. Это не квантовая физика. К тому же, я должен тебе за спасение моей "религии".

Я посмотрела на него - босого, в мокрых штанах, с размазанной сажей на лбу. Он выглядел как человек, который впервые за долгое время вышел из своей скорлупы. И этот вид мне нравился гораздо больше, чем его образ высокомерного букиниста.

- Швабра в шкафу справа от мойки. Тряпки там же. И не вздумай включать печи, пока я не проверю проводку.

- Слушаюсь, шеф, - он шутливо салютовал мне.

Я пошла к лестнице, чувствуя каждую мышцу своего тела. Спина ныла, ожог пульсировал, но в голове было на удивление ясно. Технологическая катастрофа произошла, контроль был потерян, но мир не рухнул. Наоборот, он обрел новые очертания.

Я поднялась в свою комнату, скинула мокрую одежду и залезла под одеяло. Перед глазами все еще стоял Глеб, прижимающий аптечку к груди. Я думала о том, что иногда труба должна лопнуть, чтобы сорвать маски. Чтобы показать, что под слоем цинизма и трудоголизма живут два напуганных ребенка, которые просто хотят, чтобы их не бросали в три часа ночи с чемоданами на обочине.