Луи Нильсон – Ингредиенты счастья: Температура карамели (страница 22)

- Посмотрите сюда, - вдруг сказал он.

Я придвинулась ближе. Наши плечи почти соприкоснулись, и я почувствовала тепло, исходящее от него. Это было неожиданно - он казался холодным, как лед в промышленном морозильнике, но на деле он буквально горел.

- Вот акт инвентаризации за май девяносто шестого, - Глеб указал на пожелтевший лист. - Видите? Здесь указаны общие коммуникации. Узел учета воды был один на все здание. А теперь посмотрите на план раздела, который подписан через месяц. Узел учета магическим образом исчезает из описания обеих долей.

Я всмотрелась в мелкие цифры и чертежи. Мой глаз, натренированный замечать доли грамма на весах, выхватил несостыковку.

- Его не просто убрали. Его перенесли в приложение номер четыре, которого... - я начала лихорадочно перелистывать папку. - Которого здесь нет.

- Именно, - Глеб откинулся на спинку стула, и я почувствовала, как пространство между нами внезапно расширилось, лишая меня его тепла. - Кто-то аккуратно изъял страницы, касающиеся раздела инженерных сетей. Без этого приложения невозможно понять, где проходит граница ответственности. Это юридическая серая зона. Идеальное место для того, чтобы устроить рейдерский захват или просто выжить неугодного соседа.

- Вы думаете, это было сделано тогда? В девяностых?

- Или позже, когда кто-то понял, что здание начинает расти в цене. Таисия, вы понимаете, что это значит? Мы с вами сейчас сидим на пороховой бочке. Если приложения нет в городском архиве, значит, оригинал у того, кто хочет диктовать условия.

Я посмотрела на свои руки. На большом пальце была маленькая царапина от края бумаги. Кровь еще не выступила, но кожа уже покраснела.

- Мой отец всегда говорил: если в рецепте не хватает ингредиента, значит, повар хочет скрыть, что блюдо испорчено.

- Ваш отец был мудрым человеком, хотя и, судя по вашим рассказам, не слишком удачливым, - Глеб снова помрачнел. - Мой отец был другим. Он верил в буквы. В подписи. В печати. Он думал, что если все зафиксировано на бумаге, то мир в безопасности. Он умер, сжимая в руках папку с документами, которые ничего не значили.

Я почувствовала резкий укол жалости, который тут же подавила. Жалость - это плохой консервант, от нее все только быстрее гниет.

- Мы найдем эти страницы, Глеб. Если их нет здесь, они есть где-то еще. В БТИ, в частных архивах, у бывших владельцев. Я не позволю кому-то вычеркнуть меня из моей собственной жизни только потому, что у них есть ластик и отсутствие совести.

- Ваша уверенность почти заразительна, - он посмотрел на меня с интересом, который впервые не был приправлен цинизмом. - Но вы забываете об одном. Тот, кто забрал эти страницы, скорее всего, следит за этим зданием. И наше с вами внезапное сотрудничество может ему не понравиться.

- Пусть не нравится, - я захлопнула папку. - Я привыкла работать при высоких температурах.

Мы вышли из библиотеки вместе. На улице было прохладно, ветер пах дождем и бензином. Я чувствовала себя так, будто только что закончила сложную смену - тело ныло, но в голове была странная, звенящая ясность. Мы остановились у подножия массивной лестницы.

- Завтра я поеду в управление кадастра, - сказала я, поправляя сумку на плече. - У меня там есть знакомый технолог, который когда-то занимался согласованием пищевых производств. Может, у него остались выходы на старые базы.

Глеб посмотрел на меня сверху вниз. Он был выше, чем я думала. В нем была эта старая, дворянская стать, которая сейчас казалась анахронизмом.

- Будьте осторожны, Таисия. Вы ищете логику там, где правит жадность. Это разные системы координат.

- Я справлюсь, Глеб. Я профессиональный кондитер. Я знаю, как обращаться с тем, что может обжечь.

Я развернулась и пошла к своей машине, чувствуя его взгляд на своей спине. Это было похоже на физическое давление, на груз, который я должна была нести. Мои ноги двигались четко, шаг - вдох, шаг - выдох. Я не оглядывалась. В моем мире оглядываться - значит потерять темп. А темп сейчас был единственным, что отделяло меня от падения в ту самую пропасть, которой я так боялась.

Вечером я снова была на кухне. Это было мое убежище, мой полигон. Я включила миксер на полную мощность, и его ровный гул вытеснил из головы тишину библиотеки. Я делала заварной крем. Это тонкий процесс: молоко должно быть горячим, но не кипящим, желтки нужно вводить постепенно, постоянно работая венчиком. Если зазеваешься хоть на секунду - крем свернется, превратится в сладкий омлет, и все придется начинать сначала.

Я работала механически, но мое тело помнило каждое движение Глеба в архиве. То, как он поправлял очки. То, как он замирал, когда находил нужную дату. Он был как закваска - сложный, капризный продукт, который требует особого температурного режима. И я, кажется, начала этот режим нащупывать.

Мой внутренний критик, обычно орущий голосом тренера по легкой атлетике, сегодня молчал. Вместо него в голове крутилась фраза Глеба о сроке годности людей. Я думала о своем отце. Он всегда верил, что следующий проект будет - тем самым -. Что следующая квартира станет - домом -. Мы паковали коробки каждые полгода. Моя мышечная память до сих пор хранит ощущение скотча, натянутого на картон. Разрезать, сложить, заклеить. Моя жизнь была серией временных отрезков, и кондитерская стала первой попыткой остановить этот бег. Закрепиться. Пустить корни в арендованный бетон.

Крем загустел, стал гладким и блестящим. Я сняла сотейник с огня и начала интенсивно мешать его, выбивая лишний воздух. Физическая нагрузка приносила облегчение. Мои трицепсы горели, но это была правильная боль. Понятная.

Внезапно зазвонил телефон. Это был номер, который я не знала, но сердце - нет, не ухнуло вниз, оно просто сбилось с ритма, как мотор, в который попал мусор.

- Да? - я прижала трубку плечом к уху, не переставая мешать крем.

- Таисия, это Глеб.

Его голос в трубке звучал иначе - более низко, с какими-то вибрирующими обертонами.

- Я нашел кое-что еще. Дома. В архиве отца.

Я остановилась. Венчик замер в густой массе.

- И что там?

- Там письмо. От женщины, которая была партнером моего отца. И, кажется, вашей семьи это тоже касается. Она упоминает фамилию... вашу девичью фамилию. Ковальская.

Я почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику, как будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру прямо за моей спиной. Ковальская. Это фамилия моей матери. Отец сменил ее на свою сразу после свадьбы и никогда не любил вспоминать о тех временах, когда он работал на - больших людей -.

- Глеб, я... мне нужно это увидеть.

- Приходите завтра утром. До открытия вашей лавки. Я буду ждать в библиотеке. В своей библиотеке.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Я стояла на кухне, окруженная запахом ванили и тепла, но мне казалось, что я снова на той лестнице в библиотеке, и ступеней под моими ногами больше нет. Только пустота и пыльные столбы света.

Я посмотрела на свой крем. Он начал заветриваться, сверху образовалась тонкая пленка. Испорчено. Я взяла сотейник и одним резким движением вывалила содержимое в мусорное ведро. Сегодня я не могла ничего создать. Сегодня я могла только разрушать.

Ночь прошла в полусне. Мне снились чертежи, на которых стены моей кондитерской превращались в книжные полки, а книги - в мешки с мукой. Глеб стоял в центре этого хаоса и медленно вырывал страницы из моей жизни, а я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, потому что мои мышцы превратились в застывшую карамель.

Я встала в пять утра. Мое тело было разбитым, голова тяжелой, как после плохого вина. Но как только я вошла в душ и включила ледяную воду, контроль начал возвращаться. Холод - лучший стабилизатор. Он сужает сосуды, собирает волю в кулак, заставляет сердце качать кровь быстрее. Я была готова.

Когда я подошла к зданию нашей общей войны, город еще только начинал просыпаться. Туман лежал на асфальте серым одеялом. Дверь в книжный магазин Глеба была приоткрыта. Это было странно - он всегда запирался на все засовы, словно охранял не книги, а золото партии.

Я вошла внутрь. Запах пыли и старой бумаги здесь был еще сильнее. В глубине зала горела одна лампа. Глеб сидел в кресле, его лицо в неверном свете казалось высеченным из камня. Перед ним на низком столике лежало пожелтевшее письмо.

- Вы быстро, - сказал он, не оборачиваясь.

- Я не люблю ждать, когда закипает вода. Рассказывайте.

Я подошла и села на край соседнего кресла. Мое тело было в тонусе, готовое к любому повороту. Глеб протянул мне лист. Почерк был летящим, женским, с острыми углами на буквах -и- и -н-.

- Читайте со второго абзаца, - тихо произнес он.

Я начала читать, и слова кололи глаза, как осколки сахара. - ...Твой Ковальский оказался слишком жадным. Он думал, что если он контролирует поставки, то он контролирует всё. Но он забыл, что здание принадлежит не тому, кто в нем работает, а тому, кто хранит ключи от прошлого. Я забрала документы на узел связи и архивы раздела. Если он не пойдет на условия, он останется с голыми стенами без воды и света. А ты, дорогой мой, останешься со своими книгами, пока они не сгниют от сырости, потому что я перекрою отопление... -

Я дочитала до конца и почувствовала, как у меня мелко дрожат пальцы. Ковальский. Мой отец. Он не просто работал здесь, он был частью какой-то грязной игры, о которой я никогда не знала. Вся его - неудача -, все наши переезды - это было бегство. Бегство от этой женщины и от того, что он натворил.