Луи Буссенар – Путешествие парижанина вокруг света (страница 48)

Время шло, но расстояние между ним и судном не уменьшалось. Мало того, когда, очутившись на гребне вала, Фрике искал глазами судно, он не мог нигде его найти. «Неужели я сбился с пути? — подумал он. — Да нет же, звезды на прежних местах! Но где же это проклятое невольничье судно?»

— Ага! Вот уже и артиллерию в ход пустили! — воскликнул пловец, когда неподалеку на горизонте мелькнул огонек, вслед за которым грянул пушечный выстрел. — Честное слово, я не понимаю, что это значит! — пробормотал Фрике.

Снова мелькнул огонь, и за ним последовал второй выстрел, а минуту спустя — третий, затем четвертый и пятый.

Едва только последний выстрел раскатился глухим, как отдаленный гром, раскатом, как с полдюжины ракет высоко взвились к небесам, описав капризные линии на темном горизонте.

— Понятно! — воскликнул мальчуган. — Пять пушечных выстрелов, а за ними ракеты, это на всех языках в мире означает бегство с судна… Но раз беглец сам добровольно возвращается к вам, негодяи, так к чему даром тратить порох и устраивать фейерверк? Хм! Вот будет потеха, когда я вернусь; если они затевают из-за меня такой шум, то, значит, готовят мне торжественный прием. Однако вперед! Мой братишка, верно, сильно нуждается в моей помощи!

Фрике напряг свои силы и стал продвигаться вперед еще быстрее. Теперь, когда выстрелы и ракеты указывали ему направление, он плыл уже наверняка и вскоре мог смутно различить очертания судна.

Он все плыл, и ему казалось, что он продвигается вперед, а между тем расстояние не только не уменьшалось, а как будто даже, наоборот, увеличивалось: несмотря на все его усилия, хотя ветер продолжал дуть с берега, волна упорно относила его к земле. Наконец он это заметил и невольно содрогнулся. Он испугался не за себя, этот мальчик с геройской душой дешево ценил свою жизнь и ни разу не упускал случая пожертвовать ею ради благородного поступка. Но мысль, что он не может помочь своему братишке, не может разделить с ним его мучений, и, быть может, даже смерть, доводила его до отчаяния.

— Нет, как видно, все кончено! — воскликнул он, задыхаясь. — Я захлебнусь прежде, чем доплыву до судна. Это ясно… Бедный, бедный маленький братец… Я люблю тебя всем сердцем, видит бог!.. Месье Андре, доктор… песня вашего мальчугана спета… А между тем я хотел еще сделать так много хорошего… Я хотел стать полезным человеком. Но нет! До последней минуты, до последнего моего вздоха я буду пытаться добраться до моего братишки… который зовет меня, ждет меня… который надеется на меня… Цыц!.. Я, кажется, плачу!.. В воде-то! Это просто смешно! Скажите пожалуйста, да разве здесь без этого мало воды? Нет, это слишком глупо!

Но члены его начинали затекать. Он уже еле махал руками. Налетевший вал перевернул его, как соломинку, и увлек за собой. Фрике потерял сознание и исчез среди волн…

Из всех живых существ, обитающих на нашей планете, четвероногих и двуногих, а из последних белокожих, чернокожих, желтокожих и краснокожих, — в ком душа всех крепче держится, так это, несомненно, в парижанине.

Парижанин — это существо совершенно особого рода. Он обыкновенно не толст и не тонок, не крупен и не мелок, не брюнет и не блондин, так, нечто неопределенное. Лицо его обыкновенно не имеет ничего общего с несколько глуповатым греческим профилем и еще того меньше — с гордой, надменной линией римского силуэта. Его хрупкое на вид сложение представляет резкий контраст с мускулистыми членами атлетов. Его торс, кажется, легко пронзить длинной спицей… Но не доверяйтесь первому впечатлению! Этот неприметный человек с живым, проницательным взглядом, с бледным лицом и тщедушным видом, это — человек, с которым не так-то легко сладить.

Да! Парижанин, добродушный до слабости, великодушный до безрассудства, преданный до гробовой доски другу, а главное идее, что не раз было доказано даже самой историей, — этот парижанин становится ужасен, как только дело коснется его святыни. Он не только ужасен, но и непобедим!

Его мнимая слабость только кажущаяся. Поставьте его в кузницу, где он будет вдыхать ядовитые испарения, сделайте из него плавильщика металлов, заставьте работать в химической лаборатории и выдувать стекло, занятия по преимуществу смертоносные, — парижанин все вынесет и будет весел и бодр при самом тяжелом и вредном труде.

Дайте ему пять квадратных метров помещения, переполненного миазмами, от которых мог бы задохнуться целый батальон, с температурой плавильной печи, и навалите на него работы, от которой надломились бы силы рабочего слона, и этот тщедушный человечек будет жив, несмотря на все эти антисанитарные условия, и представит вам такие результаты работы, которые будут поистине великолепными.

При этом заметьте, что у него не имеется сил для восстановления и оздоровления организма, более или менее отравленного и надорванного, ни простора лугов и полей, ни живительной прохлады лесов, ни крепкого бургундского вина, ни сочного мяса с зеленых пастбищ Нормандии.

Его живительный нектар — это полуштоф жиденького домашнего винца, только слегка отдающего виноградом. Его амброзия — картофель и вареное мясо. Но какое мясо?! Жалкие обрезки со скотобоен.

Когда начинается эпидемия, парижанин смеется над ней, как над бурями на Луне! А на войне он неподражаем! Несколько фанфарон, но тем не менее лихой и находчивый до того, что черт ему не брат, он мало пригоден для хорошо вымуштрованного солдата-парадера. Он любит возражать, расспрашивать, почему и зачем, любит подтрунить и над товарищем, и над начальством, относится ко всему свысока или шутя. Все у него пустячки, ерунда… Но когда только дело дойдет до боя, пусть только затрубит труба или раздастся барабан, и он вскипит, как лава, свист пуль бодрит и веселит его, дым пальбы опьяняет его, и он рвется вперед! Всюду и везде этот неизвестный герой, беспечно веселый, со светящимся взглядом и бледным лицом, дышащим воодушевлением и восторгом, всюду впереди, всюду творит чудеса, сам забывая о себе.

Я видел их, этих героев, которые бились за самую прекрасную изо всех, за самую великую и благородную — за любовь к своей родине.

Я сказал за идею. И действительно, эта идея является единственным двигателем парижанина. Она дает ему и силу сопротивления, и выносливость, и настойчивость, которые кажутся невероятными. Благодаря идее он выносит самые тяжелые условия жизни, она помогает совершать самые дерзкие деяния, самые геройские поступки, и в ней черпает он свою нравственную и физическую силу.

У французов бытует известное выражение: «Надо убить парижанина, чтобы он не шевелился».

Таков был и Фрике. Мы оставили его потерявшим сознание, подхваченным громадным валом, который с силой выкинул его на берег, где он и остался лежать, широко разметав в стороны руки и ноги.

Настало утро; море отступило, а Фрике все еще лежал без сознания. Вдруг он почувствовал что-то холодное на своем лице. Он раскрыл глаза.

Слегка вскрикнув от изумления, он вдруг сообразил, что это холодное и влажное прикосновение было носом громадной собаки, стоявшей над ним.

Животное попятилось, наморщило свой нос и оскалило два ряда белых острых зубов, затем сердито зарычало, делая вид, что хочет кинуться на Фрике. Последний приподнялся с трудом, сначала наполовину, затем совершенно встал. Тогда пес принялся громко лаять.

— Эй, послушай, — сказал ему ласково Фрике, — что с тобой? Я тебе ничего дурного не сделал… Напротив… хочешь сахару?.. Ну, извини, у меня его нет… Ну, ну, зачем так шуметь?.. Тебя, вероятно, зовут Медор… Медор — это такое хорошенькое имя…

Но мнимый Медор, не внимавший ласковым речам мальчугана, присел и вдруг кинулся на Фрике, пытаясь укусить его.

Но Фрике никогда нельзя было захватить врасплох. Он избежал нападения быстрым вольтом и, хотя был босой, все же нанес псу такой сильный удар пяткой под ребра, что собака громко взвыла от боли.

— Какой же ты глупый пес… Ведь ты добьешься, что тебя убьют… даже, может быть, и хуже того… Полно тебе, молчи!

Но животное не хотело угомониться. Тогда Фрике выхватил свой кривой нож, всегда висевший у него на поясе, и в тот момент, когда свирепый пес собирался уже перекусить ему горло, молодой парижанин полоснул его по шее ножом с такой силой, что собака, хрипя, свалилась на песок, обагрившийся ее кровью.

— Неужели же мне суждено всю свою жизнь убивать то людей, то животных? — грустно прошептал Фрике. — Неужели моя жизнь так драгоценна, что, защищая ее, я должен весь свой путь усеивать трупами? Однако не следует давать себе волю: не это возвратит мне моего малыша! Раз я еще жив, то должен разыскать его!

Не успел он договорить этих слов, как неподалеку от него снова послышался лай собаки.

— Ну вот, еще пес, которого придется прирезать… Скверная это страна! Уж если собаки здесь так негостеприимны, то каковы же должны быть люди?

Лай повторился еще ближе, затем зашелестела трава, и показался человек с загорелым смуглым лицом, тащивший на привязи такую же собаку, как та, которая лежала теперь бездыханная на песке.

— Рахе де Диос! (О боги!) — заревел человек при виде трупа собаки.

— А что такое? — вежливо осведомился мальчуган.

Человек отвечал бессвязной фразой, совершенно непонятной для Фрике, который ни единого слова не понимал по-португальски.