Луи Буссенар – Галльская кровь. Ледяной ад. Без гроша в кармане (страница 3)

Встретившись на том свете, оба приятеля, несомненно, здорово повеселились, потому что, хотя у входа в упомянутый музей их имена и выгравированы на мраморной доске вместе с фамилиями главных дарителей, зато внутри музея на почетном месте находится моряк, а нашего писателя там… нет. Таким образом, в памяти потомков два потопленных судна значат иногда больше, чем сорок книг!

Глава 3

НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

Около 1868 г. Луи Буссенар, получив гуманитарное образование, поступает на медицинский факультет Парижского университета. Кажется, что его выбор уже сделан: он станет врачом. Мы практически ничего не знаем о первых годах его пребывания на факультете; нам известно только следующее: тогда он приобрел внушительные медицинские познания, широко использованные в дальнейшем в его книгах; его преподавателем и другом был замечательный профессор Берже;[8] некоторое время Буссенар учился в Страсбурге[9], через два года эта его деятельность прервалась в связи с началом войны.

Как студент Буссенар не подлежал мобилизации. Но как пламенный патриот он решил, несмотря ни на что, пойти служить в армию. Он был зачислен военным фельдшером в действующую часть и вскоре оказался на Восточном фронте, где присутствовал — сознавая свое бессилие — при разгроме французских войск под Висамбургом и Рейшофенном.

Об этом периоде у него в памяти сохранились потрясающие картины, конкретные эпизоды:

«Приходилось ли вам видеть, как в бой отправляется хорошо оснащенный полк с начищенным до блеска оружием, солдаты весело маршируют стройными рядами, преисполненные воодушевления, силы и надежды? Достаточно нескольких часов, чтобы превратить это прекрасное войско в беспорядочную толпу несчастных беглецов, растерянных, в рваной одежде, с почерневшими лицами, искалеченными руками и ногами, стонущих от боли и являющих собой жалкое зрелище полного замешательства»[10].

Отступив в составе армии к Парижу, Буссенар стоически переносит суровые испытания осады, лишения и голод, огонь артиллерийских обстрелов.

«Париж с трудом дышал, взятый в железное кольцо блокады, которое с каждым днем все сжималось. Наступал момент того психологического воздействия, на которое надеялся немецкий канцлер. Каждую ночь на город обрушивался стальной ураган, довершая последствия голода и болезней. Готовые сражаться мужчины, загнанные в окопы или теснившиеся в казармах, истощенные и продрогшие, ждали следующего дня, наступавшего с хмурой и отчаянной медлительностью. Никогда раньше эта неподвижность, так не свойственная французскому темпераменту, не ощущалась столь болезненно защитниками Парижа; она была самой невыносимой из переживаемых ими тягот. К физическим страданиям добавлялись муки бесплодного и бесконечного ожидания, так что даже самые энергичные чувствовали, как тают все их надежды. Здесь мало сражались, зато столько людей умирало!.. Было четыре часа утра. Еще три часа темноты, прежде чем забрезжит бледный свет так долго не наступающего дня.

Моряки в бараньих кожанках молча передвигались в глубине окопов, растянувшихся от Аркея до Сены. Нас было двенадцать человек за палаткой, прикрывавшей огонь костра, в котором потрескивали, обугливаясь, зеленые ветки деревьев: на таком костре можно было разве что подсушить подметки сапог. Но было крайне важно не обнаружить нашего присутствия: от врага нас отделяли всего восемьсот метров. Время от времени темноту освещала яркая вспышка огня, ледяной воздух разрывался свистом, гремел взрыв. Немцы не спали. Мы тоже должны были бодрствовать; и северный ветер употребил всю свою жестокость, чтобы проморозить нас до мозга костей»[11].

Буссенар, считавший эту неподвижность убийственной, находился в числе тех, кто постарался преодолеть ее в ночь с 1 на 2 декабря, когда была предпринята героическая попытка прорыва блокады при Шампиньи…

«Вперед!.. И темные линии стрелков развертываются с поразительной быстротой. Солдаты, обрадованные возможностью вырваться из смертоносной неподвижности, стремительно бросаются вперед. Звучат горны, пронзительные, частые, как звон набата… Вот наконец хорошо известный сигнал: „Огонь!“ С беспорядочно разбросанных позиций раздаются сухие, едва слышные выстрелы, но их эхо далеко разносится по долине Марны. Окопы загораются, искрятся, полыхают ярким огнем. Вскоре начинает громыхать пушка, присоединяя свой голос к этой пороховой симфонии; пули заводят свое пронзительное „пииуу“, снаряды один за другим пронзают воздух, и резкий стук пулемета сопровождает этот свинцовый ураган.

Вперед!.. Черт возьми! Эта дьявольская музыка по-настоящему увлекает. К тому же враг, кажется, отступает. И при магическом слове „Вперед!..“ мы бросаемся в самое пекло. Возвращается радостное настроение, но проклятый пороховой дым вызывает сильную жажду. Канистры пусты, мы едим лед; какому-нибудь счастливцу достается прихваченная морозом гроздь винограда; вспоминаем, что урожай с виноградников не был собран.

Все это продолжается целый день с волнующим чередованием успехов и неудач. Известно, что было потом. Сила на стороне укрупненных батальонов, наши солдаты сокрушены противником, в пять раз превосходящим их по численности. Пронзительные нотки горнов слышатся над шумом боя… „Прекратить огонь!“ И вскоре сигнал к отступлению! Приходится подчиниться и оставить местность, доставшуюся такой высокой ценой. Но это, конечно, произошло не по нашей вине, ибо мы храбро сражались, и если не сложили свои головы на плато Шампиньи, то сделали все для этого; многие из нас хранят на себе следы славного боя»[12].

Действительно, во время этой атаки военный фельдшер Буссенар получил пулевое ранение. Мы не знаем, куда его ранило и насколько серьезной была рана. Но, вероятно, у него сохранились ее следы — на это есть намек в статье, написанной через восемь лет после сражения. Судя по всему, ранение не имело серьезных последствий, так как о нем нигде определенно не упоминается в последующие годы жизни Буссенара.

Иногда биографию Буссенара можно проследить по истории его собаки. Это относится и к послевоенному периоду.

«После войны я привез к себе в деревню большого шотландского спаниеля Тома Первого, перенесшего все тяготы осады Парижа при следующем осложняющем обстоятельстве: у него не только не всегда была еда, но и ему самому постоянно грозила опасность быть съеденным.

Том был со мной во время битвы при Шампиньи, и солдаты батальона (не кто-нибудь, а морские пехотинцы), пораженные его бесстрашием, по возвращении из боя единогласно и с криками одобрения постановили ежедневно обеспечивать его пищей. С этого дня ему уже не надо было бояться, что кто-нибудь его съест. Разумеется, на побывку мы уехали вместе, оба до крайности отощавшие. Мы остановились в небольшом домике, увы, разоренном во время нашествия (наш департамент Луаре так жестоко пострадал в тот страшный год!).

У одного из жителей деревни был огромный дог, который царил над всеми окрестными собаками. В самый день приезда я проходил перед его домом, Том бежал по пятам. Как только дог заметил моего спаниеля, он бросился на него — предательски, без предупреждения, как обычно поступают скрытные крестьяне. Том, застигнутый врасплох, резким движением вырвался из пасти дога, оставив в зубах вероломного противника кусок кожи и клочья шелковистой шерсти.

Хозяин дога злорадно посмеивался, видя, как досталось собаке „господина“. Вырвавшись из лап коварного врага, Том — имевший честь быть отмеченным в приказе по военно-морскому флоту — понял, что должен победить или умереть.

Не издав ни звука, он отступил, отбежал, уклонился от столкновения с противником, затем ловко схватил его за переднюю лапу и опрокинул на спину. Как во французском боксе! Прежде чем оглушенный дог оправился от неожиданного маневра Тома, тот, ощетинившись, с налитыми кровью глазами, набросился на него и начал яростно вгрызаться ему в живот.

— Смелее, матрос!

Злосчастный дог, должно быть, испытывал невыносимую боль, ибо он испускал душераздирающие вопли. Когда я счел наказание достаточным (признаться, я не спешил: так меня возмутили насмешки хозяина собаки), то с большим трудом оторвал своего спаниеля от его жертвы.

Искусанный дог с наполовину растерзанным животом поплелся к своему хозяину. Том провожал его рычанием с разъяренным и вместе с тем миролюбивым видом, казалось, говорившим:

„Вот мы какие во флоте!“

Огромный пес никогда не забывал полученной взбучки и, еще издали заметив Тома, из предосторожности прятался в угол, не осмеливаясь высунуть даже кончик носа».

В этой сцене, которую мы намеренно воспроизвели полностью, — весь Буссенар, и как человек, и как писатель: схватка, в которой истинно храбрый побеждает мнимого смельчака, торжество иронии и смекалки над чванством и высокомерием — и все это на фоне яростной борьбы, окрашенной кровью и страданием, что придает даже самому незначительному эпизоду потрясающую выразительную силу. В финале (как и в сцене с крестьянином и зайцем) появляются нотки добродушия и незлобивости, необходимые для того, чтобы придать рассказу успокоительный тон гуманности и даже нравоучительности, без чего любое произведение, написанное для широкой публики, приобретает характер чрезмерной откровенности.