Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 53)

Дождь. Дождь. Дождь.

Вдруг стена камышей поддалась, расступается, нога наталкивается на что-то жёсткое, колени подгибаются… Не выдержав нежданного рывка вперёд, Бонифас снова падает. Земля. Твёрдая земля. Что это? Влажный песок… A-а! Кромка болота. Он пересёк болото. Он вышел на берег. Бонифас выпрямляется, топает ногой, земля не подаётся. Твёрдая земля. Впереди вырисовывается чёрная купа деревьев, он бежит туда, падает. Дождь — такой ласковый, славный, прохладный дождь. Бонифас ползком тащится к деревьям, хочет дотронуться до них…

У подножья высокого дерева его ладони, испачканные землёй, коснулись чего-то странного — лоскута ткани и чего-то тёплого, живого. Это человек. Спящий человек. Спящий просыпается и громко вскрикивает.

Бонифас протягивает руки и хватает находку. Измученный, еле живой Бонифас, добрая душа, крепко держит и прижимает к груди пропавшую девочку, а она вся дрожит от холода, надежды и ужаса…

XLIII

Эдуард Пейерон уехал утренним поездом более или менее успокоенный. Всю ночь он не спал. Не спала и Бланш, всё ходила по комнате. Она говорила мужу: «Ложись, поспи… всё равно ничем не поможешь…» Но ведь известно, как это бывает: человек безумно хочет спать, валится с ног и засыпает мгновенно, а через минуту сна как не бывало. А уж, кажется, Пейерон так устал за долгий день, так намаялся, излазив всю гору.

Но вот на рассвете пришёл этот славный парень Бонифас и принёс на руках Сюзанну. Ночью он не решился спуститься в долину. Можно было заблудиться на болоте. А кроме того, Сюзанна вывихнула ногу и не могла идти. Всю ночь на них лил дождь. Когда забрезжил свет, тучи стали расходиться. Холодный ветер подсушил на горе землю.

Ах, какие они оба были жалкие! Все в грязи, перепачканные, измученные. Бонифас всё-таки поспал немного. Но и во сне крепко сжимал рукой тоненькое запястье девочки, словно боялся, что она убежит от него, несмотря на вывихнутую ногу. Проснувшись, он пустился в обратный путь и всё время нёс Сюзанну, — то на руках, то на спине. Он пошёл самой дальней дорогой, но зато пролегавшей по более пологому склону — от края болота к часовне. Сюзанну он прикрыл своей курткой. Под конец она заснула у него на руках. Бонифас принёс её в замок, потом извинился: надо спешить на подёнщину — и ушёл. Ему даже не успели ничего дать.

Сюзанну знобило. Одна щека у неё была багрово-красная, другая бледная. Её всю трясло, и она не могла стоять, — наверно, из-за вывихнутой ноги. Бланш с помощью Ивонны уложила её в постель, хорошенько укутала. Положили ей к ногам грелку с горячей водой. Дали выпить грогу с коньяком. Потом все вышли: девочке надо было дать отдых. Отец поцеловал её и поехал на станцию.

В восемь часов Бланш зашла взглянуть на неё и ужаснулась. Девочка тяжело дышала, стонала. Старик де Сентвиль поставил ей под мышку термометр. Сорок градусов! Тотчас же послали одного из батраков с фермы в Бюлоз за доктором Моро.

Проснувшись, супруги Меркадье, узнали все новости сразу: возвращение Сюзанны, отъезд Пейерона, болезнь девочки… Полетта бросилась к Денизе, — та ещё нежилась в постели. Боже, как она была мила!

Выслушав Полетту, она попросила:

— Расскажи мне побольше об этом крестьянском парне. Вот герой! Вы наградили его?

— Ах, нет, не успели. Он сразу же ушёл. Надо будет исправить эту ошибку. А что, если девочка умрёт?

— Ну, ну. Перестань! Так вот сейчас и умрёт!

Ивонна и Паскаль встретились под кедрами. Оба сели на низкую, сгибавшуюся под их тяжестью ветку и тихо покачивались. Небо опять было ясное, вернулась хорошая погода и летняя жара.

— Как, по-твоему, опасная у неё болезнь? — спросил Паскаль. — Из-за чего она заболела, как ты думаешь? Из-за меня?

— Да что ты дурака валяешь. Ты же знаешь, из-за чего…

Они умолкли, подавленные бременем тайны, которую им надо было хранить. Оба задумались. Потом Паскаль сказал вполголоса:

— Слушай, Ивонна… пусть лучше думают, что это всё из-за меня… Конечно, это враньё. Но так будет лучше. Как ты думаешь, что у неё? Простуда? На горе, наверно, холодно ночью, да ещё дождь лил…

— Замолчи, пожалуйста. Я бы и днём-то умерла там от страха…

— Лучше бы я сам её нашёл. Меньше было бы разговоров…

— А как бы ты её донёс домой? Тут нужен взрослый мужчина.

— Напрасно думаешь! Я сильный.

Паскаль обиделся. Он с ненавистью вспоминал о Бонифасе, об этом верзиле, которого в деревне звали «безотцовщина». Какой у него некрасивый приплюснутый нос. А в Бюлозе, верно, вовсю чешут языки…

После утреннего кофе и бессвязного, как всегда, разговора с Денизой, болтавшей всякую чепуху, Пьер отправился на половину госпожи Пейерон справиться о здоровье Сюзанны.

Бланш встретила его без всякого кокетства и от этого сразу стала совсем другой, и Пьера это взволновало. До такой степени, что он обнял эту ненакрашенную, кое-как причёсанную женщину с влажными следами слёз на бледных щеках. Она высвободилась из его объятий. «Нет». — «Бланш!» — «Нет!» Пьер позабыл и о Сюзанне и обо всём на свете. Для него ничего не существовало, кроме сумасшедшего влечения к Бланш. Он был полон страсти в этот утренний час. Но госпожа Пейерон отстранилась и указала на открытую дверь в комнату Сюзанны. Девочка была без сознания и что-то тихонько говорила в бреду.

— Друг мой, — прошептала Бланш. — Здесь… сейчас… невозможно…

В его ответе сказалась чисто мужская грубость и жестокость.

— Ах вот как? — язвительно сказал он. — Я и забыл, что ваш супруг только что уехал…

Даже не заметив этой циничной насмешки, она прошла в соседнюю комнату взглянуть на девочку, потом вернулась. Пьер уже успокоился.

— Извините меня, Бланш.

— Не извиняйтесь. Подождём немного, а потом я вам всё скажу… Я столько передумала за эти два дня…

Пьер вздрогнул. Он боялся понять её.

— Что ты хочешь сказать? Нет, я, верно, ошибся, ослышался… Бланш!..

Она покачала головой и вдруг торопливо подошла к окну.

К крыльцу подъехал пыхтящий, торжествующий автомобиль. Из него вылез доктор Моро, в сером пыльнике и в огромных очках.

Он осмотрел больную, попросил рассказать, что с ней случилось. Что ж, поставить диагноз тут очень просто. Картина самая типичная. Воспаление лёгких. Ничего удивительного. Пугаться не нужно. Только шесть дней опасных. А затем…

Где тут можно вымыть руки? Вы меня извините, мадам Пейерон, что я приехал только в десять часов, но меня срочно вызвали к больной. Случай, к несчастью, крайне тяжёлый, куда серьёзнее, чем с вашей дочкой… Вы разрешите мне сказать два слова мосье Меркадье?..

Пьер, сидевший один в гостиной, злой, охваченный нервным возбуждением, страхом и любовной тоской, вскочил на ноги, когда доктор Моро вернулся один.

— Ничего серьёзного, доктор?

— Нет, как будто… Воспаление лёгких… От него можно выздороветь, можно и умереть… Я не о том хотел поговорить с вами…

— А как же, доктор, с этой девочкой?

— Да не о ней речь… Должен сообщить вам неприятную весть… Нынче утром в «Альпийской гостинице» скончалась ваша тёща. От эмболии. Поздно меня позвали…

XLIV

Когда смерть приходит в мир, лишённый всякого величия, словно ужасная карнавальная маска, какое противоречие возникает между будничными делами живых и страхом перед нею, между житейскими мелочами и тайнами могилы, пугающими тех, кто окружает новопреставившегося; она придаёт каждому их слову, каждому вздоху что-то кощунственно издевательское, а каждому незначительному эпизоду томительных долгих дней, когда ещё продолжается пребывание умершего среди ничтожества живых, фальшивую торжественность, с которой могут сравниться лишь трагические эффекты самых глупых и напыщенных оперных постановок.

Бог весть почему, но лето ещё усиливает эту фальшь, эту мерзкую, лживую игру со смертью. Быть может, потому, что очень уж не гармонирует траур с ясным небом, с летней жарой, или хуже того: очень уж трудно людям, равнодушным к покойнику, сохранять горестный вид, когда они обливаются потом, когда жужжат над ними мухи, комнату наполняет ужасный смрад, исходящий от трупа, а окон нельзя отворить из-за безжалостного солнца.

Всё началось воплями Полетты. Жалостными и комическими воплями. Пронзительными испуганными криками. Они доносились из верхнего яруса башни, из туалетной комнаты. Всегда очень плохо выбирают место, чтобы сообщить дочери, что её мать поутру умерла. Полетта в эту минуту как раз полоскала рот, держа в руке зубную щётку и положив перед собой круглую коробочку с зубной пастой «Victoria». От неожиданности она опрокинула коробку с пудрой и бросилась на колени, чтобы подобрать пуховку. Ползая на коленях, она вдруг поняла, что подбирать сейчас ничего не надо — ведь у неё умерла мать, и тогда понеслись её крики, пронзительные, душераздирающие вопли.

Пьер с досадой смотрел на эту сцену, на обнажённые плечи Полетты; мысли у него были совсем неуместные, от этого ему стало стыдно, и он чуть не заплакал. Нелепо. Нелепо. «Бедная моя девочка!» — пробормотал он, и в голосе его звучала такая фальшь, такое притворство, что от стыда за эту ложь кровь бросилась ему в лицо. Полетта произнесла: «Мама», но слово это не имело в её устах значения, не вызывало никакого реального образа или хотя бы призрака. Слово это реяло в воздухе, словно пытаясь вызвать воспоминание об ушедшей. «Мама…» Вся прелесть детства и вся ложь повседневной жизни. А также свирепый эгоизм: дорога указана, теперь между нами и могилой уже нет нашего естественного предшественника в смерти, нет заслона — нет матери, которая должна умереть первой. Она умерла. Конец. Теперь очередь за нами.