Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 52)
Если девочка с этого края пошла через болото, она погибла. Тут не пробраться. Если в этом месте и есть проход, никто его не знает. Бонифас двинулся вдоль южного края болота. Раза три-четыре он пытался сделать несколько шагов по ненадёжной, зыбкой почве и чувствовал, как подаётся под ногами этот мягкий ковёр из мха и тины. В башмаки его налилась вода… Он отступил.
Внизу под деревьями ещё передвигались пляшущие огни факелов. Потом Бонифас поднялся выше, лес опять протянулся длинным тёмным бугром, и уже не стало видно этих далёких огней. Даже отзвуки громких криков уже совсем глухо долетали до него.
Бонифаса охватила ночная тьма, словно внезапные женские объятия. Он смутно чувствовал свою глубокую близость к природе, она была его сообщницей, всё готова была ему позволить, и он нисколько с ней не стеснялся.
На минутку он прилёг под деревом, чтобы поразмыслить. Почва тут была рыхлая — песок, смешанный с мелкими камешками, что редко бывает около болот. Бонифас погрузил в песок руку, перевернулся на живот и прижался щекой к влажному мху. Всё насыщено было таким привычным, милым сердцу запахом: пахло коралловыми сморчками, помётом давно пробежавших коз, сырой взрытой землёй, горой, лесной малиной. Бонифас раздувал ноздри своего широкого носа, тёрся головой о мох; в рот ему попало немного земли, он сжал губы, приняв этот поцелуй земли; в мозгу у него складывались неуклюжие мысли о мертвецах; земля набивается им в глаза, в уши и в рот, словно хочет напитать их.
И в эти недолгие минуты силы его окрепли, невероятно окрепли; раскинув по земле свои натруженные ноги, с рассвета не знавшие отдыха, он обрёл уверенность, что пропавшая барышня жива; биение собственного сердца в груди, прижимавшейся к земле, казалось ему прерывистым дыханием испуганной девочки, передававшимся через песок и мох. Он встал, ему вспоминались разные случаи, происходившие в пути со святыми, яркими красками намалёванные на четырёхугольных колоннах в его приходской церкви. Вот идёт, опираясь на посох, святой Рох с кровоточащей язвой на бедре, и его ведёт собака; вот бородатый Христофор переходит через реку, держа на плече божественного младенца.
Он подошёл к самому страшному месту на торфянике. В Бюлозе считали, что именно здесь утонул старший брат Мишеля. Бонифас принимал участие в его поисках. Даже самые храбрые не решились тогда забраться в эту чёрную топь, а ведь, может быть, между травами ещё виднелась макушка головы погибавшего парня и ещё можно было схватить его за волосы и вытащить… Бонифас невольно отошёл поближе к лесу. Неужели он струсил?
Долгие минуты, — а было это, вероятно, около полуночи, — зловещего часа, когда из зарослей папоротника выходят маленькие горные духи и собираются вокруг тех мест, где болото засосало неосторожных путников, — долгие минуты Бонифас колебался: его и притягивало болото и страшно было. Да что за нужда забираться в такое гиблое место? Если девочка зашла сюда — значит, конец. Упокой, господи, её душу. Но Бонифас верил также и в силу мужества, и особенно тогда верил, когда на него нападал страх. Он тихонько выругал себя: «Трус! Трус!» и крепким своим кулаком надавал себе тумаков. Он чувствовал, что его неодолимо тянет к болоту, и ничего не мог с собой поделать. Коварная топь даже на расстоянии засасывала его.
И вот он вступил в царство смерти. Вступил с угрюмой решимостью. Он хотел разом искупить все таинственные грехи, которые, по мнению людей, лежали на его совести. Он перекрестился.
Болото густо поросло травой. Подошвы Бонифаса чавкали в жидкой грязи. Почва зыбилась под ногами. Собственная сила Бонифаса, вес его тела предательски обращались против него. Он слышал, как во все стороны запрыгали лягушки. Ноги у него промокли, и болото уже присасывало их. Вязкая тина хватала его за лодыжки. Он шёл. Чего бы он не дал, чтобы луна осветила эту невидимую сейчас мрачную пустыню. Вдруг его левая нога по колено провалилась в топь. И странно, тогда ему почему-то вспомнился святой Христофор. Он вытащил ногу и двинулся дальше. Идти становилось всё труднее, густая высокая трава была уже ему по пояс. Она стеной смыкалась вокруг. Преграда эта вдруг показалась ему опаснее зыбкой почвы. Всё сильнее становился запах тины и гниющих трав. Запах тления. Бонифас ещё мог вернуться на твёрдую землю. Он всё шёл вперёд. При каждом шаге он должен был напрягать мышцы ног и спины, вытаскивать увязнувшие в грязи ступни, вырываться из цепких объятий травы. Тяжкая усталость охватила его. Ведь он весь день работал как вол. И вдруг пришло искушение бросить борьбу, тихонько соскользнуть во тьме на сырую, водой пропитанную землю. Уснуть! Но, почувствовав, что его одолевает сон, Бонифас ужаснулся. Он знал, что стоит ему поддаться соблазну, и он упадёт в бездонную чёрную пропасть непробудного сна. Уснуть… Казалось, болото заколыхалось, затрепетало, возрадовалось: вон какой лакомый кусочек оно сейчас проглотит. Живое человеческое мясо… Бонифас широко раскрыл глаза, весь напрягся, согнул спину…
При каждом шаге ноги увязали почти до колен. С каждым мгновением немая борьба становилась всё яростнее, с каждым шагом Бонифаса сопротивление врага возрастало. Он втягивал в глубину болота стопы великана, который сам бросился в западню. Остановиться Бонифас теперь не мог: от тяжести собственного тела он увяз бы ещё больше. Снизу поднимался могильный холод, но от неистовых и тщетных усилий одолеть врага Бонифас обливался горячим и липким потом, насквозь пропитавшим его одежду. Он хватался за стебли болотных трав и, сам того не замечая, изрезал себе пальцы о края листьев, острых как нож. Машинально он сосал ранку и ощущал во рту противный вкус крови и тины. Что это? Земля под ногами как будто стала твёрже? Но радоваться рано — трава вокруг сомкнулась сплошной стеной. Бонифас вытащил из кармана складной нож и раскрыл его. И, прокладывая себе путь этим оружием, шаг за шагом продвигался по гиблой топи.
Борьба длилась уже около часа. Бонифас шёл вперёд. Усталость всё росла. И опять стало страшно. Поднялся ветер, свистя и воя закружился над горой. Камыши на болоте шелестели так громко, словно в них шипели тысячи змей. Но хуже всего была темнота, беспросветный, гнетущий мрак. Ноги порою вязли только по щиколотку, а потом опять уходили в тину чуть не по колено, и Бонифас начинал понимать, что такое ад. Эх, если бы противником его было не болото, а человек. Схватиться бы с ним, бороться до последних сил на твёрдой земле. А здесь он держался только силой своих большущих ног, меж тем как вероломный противник подстерегал его в тишине и беспредельном мраке, и лишь ему одному были ведомы все его хитрые ловушки, и если он ослаблял натиск, то лишь для того, чтобы вернее настигать человека врасплох, вернее довести до отчаяния.
Вдруг похолодало. В лицо Бонифасу пахнуло хорошо знакомым, но страшным сейчас запахом, и он содрогнулся. Дождь. Наверняка пойдёт дождь. Дождь на болоте — это смерть. Бонифас с тоской подумал о твёрдой земле, о пропавшей девочке, о светлом дне, о солнышке, о своей деревне… И вдруг на него обрушился дождь, налетел порыв ветра. Частый, проливной, косой дождь, неумолимый, безжалостный дождь, зарядивший на всю ночь, дождь, что льёт без устали, без передышки… Как обезумевший от страха зверь, Бонифас ринулся вперёд; сгибая под дождём спину, стиснув крепкие зубы, он с силой отрывал ноги от топкой земли.
При каждом шаге ему казалось, что грудь у него разорвётся и лопнут все мышцы. Он задыхался, как будто бежал изо всей мочи, а между тем продвигался не быстрее ребёнка, едва научившегося ходить. Дождь низвергался на болото, пригибал отяжелевшие ветви деревьев, стегал чёрную тьму. Бонифас в ужасе издал протяжный вопль, но от этого ему стало ещё страшнее, и он снова стиснул зубы, выбивавшие дробь.
Дождь. Дождь. Дождь.
Бонифасу грозит смерть. Разве ему убежать от неё, когда он ползёт еле-еле, потому что на ногах у него целые глыбы, тяжёлые глыбы мокрой земли? Несколько раз он падал. Нож выскользнул у него из рук. Потерялся нож. Высокие травы держат Бонифаса в плену. Глупый ты, глупый, Бонифас! Вздумал спасать какую-то незнакомую девочку. Боже всемогущий, господи милостивый, пресвятая дева Мария! Вера в небеса, гнев, ужас, воля к жизни — а с ними ещё и безмерная усталость и жажда сна. Если бы не холодные струи дождя, глаза у него закрылись бы. Он изнемогал от усталости. Нет, нет, надо идти вперёд!
Дождь барабанит по листьям. Дождь струится по заледеневшей спине Бонифаса. Дождь размывает земляной покров торфяников. Дождь поёт на горе: «Скоро, скоро Бонифас умрёт».
Сколько же времени это длилось? Целую жизнь. Долгую жизнь, короткую жизнь, всю жизнь. У человека, утопавшего в болоте, мелькнула мысль: «Они звали меня „безотцовщина“, а теперь будут звать „безмогильный“».
Дождь падает бесчисленным множеством быстрых-быстрых струек и придаёт силы болотной почве, а у человека отнимает силы, и вдруг дождь низвергается бешеным ливнем, водопадом, хочет показать, что он не знает пощады, что он властелин этой чёрной тьмы.
Дождь. Дождь. Дождь.
В голове пустота, в голове безумие, в теле — яростное напряжение, сила отчаяния. Зубы стиснуты. Иной раз вот так люди стискивают зубы в кошмарном сне. Всё — словно горячечный бред, или словно пытка бессонницей. Бонифас падает. Снова встаёт на ноги. Вырывается. Вырывается.