Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 48)

— Быть этого не может!

Госпожа д’Амберьо язвительно засмеялась. Пианино смолкло. Вокруг уже стояла глубокая тьма. За спиной собеседников раздался какой-то странный звук, словно рыдание.

— Кто это? — спросила старуха, понизив голос. — Не знаю. Кажется, в беседке кто-то есть.

Сентвиль встал и распахнул дверь в беседку. С трудом различил в темноте человеческую фигуру и прошептал испуганно:

— Мадемуазель Сюзанна, что вы здесь делаете?

Девочка вышла из беседки, поздоровалась с госпожой д’Амберьо и стремглав помчалась к дому. Старик подошёл к сестре.

— Как ты думаешь, она слышала? Мы ведь говорили громко. Не дай бог!..

— А пусть не подслушивает, дрянная девчонка! Откуда я знаю, слышала она или нет. Тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, она, наверно, всё равно уже знает. При такой мамаше она и не то ещё видела, ко всему привыкла…

Сентвиль очень взволновался. «Идём домой», — сказал он. Он проводил сестру до её комнаты и дорогой и двух слов не сказал. Он думал о девочке, которая, затаившись в беседке, молча слушала их жестокие речи. Наверно, играла с другими детьми и прибежала туда прятаться. Спустившись в гостиную, он тотчас спросил:

— А где дети?

— Убежали играть в прятки, — ответила Полетта. — Я сейчас покричу их, им пора спать ложиться. Главное, Жанна с ними, а для неё слишком поздно.

Граф не осмелился ничего спросить о Сюзанне. Ну, раз она играет в прятки… Да, может быть, она и не поняла, не следила за разговором… Надо припомнить, называли ли они имена.

На самом же деле Ивонна и Паскаль отделались от Жанны, оставив её в кухне с прислугой. А поскольку Сюзанна куда-то исчезла после обеда, они отправились вдвоём на сеновал, сказав друг другу: «Ну и пусть её. Не хочет с нами водиться, и не надо».

— Час ещё не поздний, может быть, послушаем немножко граммофон? — сказала Полетта, возвратившись в гостиную. — Мосье Пейерон, поставьте ещё разок: «Дождь идёт, пастушка…» Там такой трогательный детский голосок.

XXXIX

Только в восемь часов утра заметили, что Сюзанна исчезла, и тогда поднялся переполох. Розина вошла в комнату девочки, принесла ей чашку шоколада, и увидела, что постель не разобрана. Спросили Ивонну, она не знала, что ответить. Сказала, что накануне вечером играла с Паскалем, а когда вернулась, дверь в комнату Сюзанны была заперта, и она подумала, что Сюзанна спит.

Госпожа Пейерон, себя не помня, полуодетая бросилась к Меркадье. Тем временем её муж расспрашивал слуг. Исчезновение дочери не очень его встревожило, ведь он не знал того, что глубоко волновало его жену. Может быть, девочка сама утром постлала постель?

— Да что вы? Вы уверены? Так вот и убежала, никому ничего не сказав? Куда же она могла деваться?.. — говорила Полетта.

— Ах, вы не знаете, что это за девочка! Фантазёрка, обидчивая, романтическая натура. Вчера вечером я застала её в слезах… Отчего? Почему? Ни слова не могла от неё добиться…

Допросили детей. Совершенно очевидно было, что они ничего не знали.

По всему дому хлопали двери, во дворе лаяли собаки. Позвали и расспросили фермера Лёф и его сына Гюстава, батраков с фермы и всех, всех. Ничего! А время шло, знойное душное утро предвещало грозу.

Среди многих мучений, терзавших Бланш, не последним было то, что она не могла поговорить с Пьером. За ней следили, она это чувствовала. А ей так нужно было рассказать ему, хотя бы ему одному, о подозрениях, томивших её последние два дня, сказать, как её мучит совесть, какую палящую рану жестокой уверенности она теперь носит в своей груди. Боже мой! Боже мой! Куда девалась, что натворила бедная девочка? И никто не мог утешить, ободрить несчастную мать, никто! Всё, что ей говорили, было таким неуместным, таким ненужным… И как невыносимо было нелепое спокойствие и хладнокровие Эрнеста, хладнокровие, которое гроша ломаного не стоило!

А кроме материнских страданий, были ещё тайны, в которых никто не смел признаться: тайна Ивонны и Паскаля, не решавшихся сказать, что они тёмным вечером провели два часа на сеновале; тайна Пьера и Бланш, скрывавших, что им известно, по каким причинам Сюзанна бежала из дому; тайна старика де Сентвиль и его сестры, молчавших о той сцене, которая произошла в беседке. Одна только Полетта да Эрнест Пейерон говорили о совершившемся событии непринуждённо, как о незначительном происшествии, но они не верили друг другу.

Слуги играли в этой трагедии роль античного хора, и из их загадочных намёков, даже из их многозначительного умалчивания тотчас выяснилась бы истина, если б нашёлся человек, готовый прислушаться к её голосу.

Так прошло всё утро, при малейшем шуме во дворе все бросались к окнам. Всем казалось, что вот-вот явится Сюзанна. В обеих семьях завтрак прошёл в угрюмом молчании. У Меркадье среди всеобщего смущения и безмолвия говорила одна лишь Полетта. Как только встали из-за стола, все разбрелись по своим комнатам. Люди не могли больше видеть друг друга.

Паскаль встретил на террасе Ивонну. «Во что будем играть?» Но Ивонна вдруг расплакалась. Ей было страшно. Она-то хорошо знала Сюзанну.

— Да что она, по-твоему, сделала?

Ивонна, вся дрожа, указала рукой на гору. Болото?! Паскалю это и на ум не приходило. Болото…

Бланш, наконец, удалось поговорить с Пьером в укромном уголке парка. Она была неузнаваема — лицо осунулось, глаза красные.

— Я вот чего не понимаю, — заметил Меркадье. — Ты же заходила к ней поцеловать её перед сном. Ведь вы всегда прощаетесь на ночь.

— Нет не заходила. Нет! Кляну себя за это. Не заходила.

— Почему?

— Эрнест… понимаешь… когда мы поднялись к себе, Эрнест всё не отпускал меня…

У Пьера защемило сердце, перед ним встала жестокая картина. Грубая её откровенность, таившаяся за словами Бланш, затронула его не оттого, что супружеская близость Пейеронов в тот вечер, возможно, оказалась гибельной для Сюзанны, и не оттого, что ему открылось циническое соперничество чувств матери и жены в душе Бланш. Нет, он испытывал лишь ревность, глупую и слепую ревность, на какую не считал себя способным.

— Мне страшно! Мне так страшно, Пьер… И я ничего не могу сказать Эрнесту… Только тебе могу сказать… Я уверена, я твёрдо знаю теперь, что она слышала нас, когда мы были на горе, около часовни.

— Ты с ума сошла!

— Из-за этого она и убежала… Ах, только бы не сделала чего над собой! Нет, не может быть… Скажи, что этого не может быть…

— Да что ты! Ведь она ещё ребёнок. Не забывай, что она ещё ребёнок…

Тем временем господин де Сентвиль поднялся в комнату сестры.

Он был бледен, теребил своё пенсне, подёргивал бородку. Он чувствовал, что и на него падает какая-то доля ответственности в этом страшном деле. Ему было мучительно тяжело держать в тайне сцену, происшедшую в беседке.

— Мы, вероятно, были последними, кто видел её… Нам следует всё рассказать…

— Пожалуйста, если тебе так хочется. Я не вижу никаких оснований скрывать наш разговор. Можешь дословно его передать. Я не против…

— Да что ты! Ты бредишь? Ты представляешь себе, какие это будет иметь последствия для обеих семей. Что может выкинуть этот Пейерон? Мало тебе того, что уже стряслось?

— Последствия? Да что сейчас о них думать? А этот негодяй и эта негодяйка думали о последствиях? Для них только одно важно — их удовольствие. Экая пакость!

— Мари, перестань. Ты своей клеветой и так уже причинила много зла.

— Клеветой? Клеветой? Вместо того чтобы нападать на меня, отчитай-ка эту безнравственную женщину и её жалкого сообщника.

— Мари, подумай лучше об этой девочке. Куда она убежала, на ночь глядя? Хоть бы не пришлось нам оплакивать её.

— А ты у нас мастер оплакивать. Что с ней сейчас, это одному богу известно… Во всём виновата ваша снисходительность, ваша гнусная снисходительность.

— Мари, прошу тебя…

— О чём ты меня просишь? Эта женщина — потаскуха, а её дочь дрянная девчонка. Да разве в нашем кругу девицы в таком возрасте могли бы понять, о чём мы с тобой говорили? Ваша мадам Пейерон что посеяла, то и пожала.

Оба возвысили голос. Хорошо, что стены были толстые. Перед глазами господина де Сентвиля всё была фигура Сюзанны в тёмном углу беседки. Он позабыл о разоблачениях, которые потрясли его, позабыл двуличность Бланш Пейерон. Он видел перед собой дрожащую длинноногую девочку в чёрных чулках. В душе его закипел гнев против сестры, а к нему примешивались всё раздражение, вся горечь, накипевшая в сердце за долгую жизнь, семейные распри и, казалось бы, совсем забытые воспоминания… Спор перешёл в ссору, поднялся неистовый крик. А ведь они любили друг друга, пока на смену любви не приходила ненависть. Но вспышки ненависти между братом и сестрой ещё страшнее, чем у любовников.

Чего только они не наговорили друг другу! Какой грязью обливали друг друга, какие дикие оскорбления бросали друг другу в лицо! Граф вымещал на сестре все обиды старости, всё своё разочарование в Бланш, свою ярую ревность к Пьеру, о которой он и сам не ведал, и свой ужас перед участью Сюзанны. У госпожи д’Амберьо перехватило от негодования горло, лицо налилось кровью, дыхание со свистом вырывалось из тяжело вздымавшейся груди, но она тоже кричала, вымещая на брате все пережитые ею несправедливости, все обиды. Да, да, он всегда был на стороне тех, кто её мучил. Чудовище, а не брат. Когда она ссорилась с мужем, он всегда был на его стороне, всегда против неё. Он поддерживал Блеза и даже ещё вчера имел дерзость говорить о нём! И на всё это наслаивались какие-то горькие воспоминания молодости.