Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 35)

— А, наверное, это утомительно — ездить сюда из Лиона только на воскресный день?

— Да, довольно утомительно, — главное, эти поездки со станции и на станцию. Пока доберёшься, всего растрясёт. Но мне очень хотелось найти для жены тихий уголок. А лучше Сентвиля и не сыскать… Как раз то, что ей приятно. У них в семье, знаете ли, привыкли… Мне-то самому ничего не надо, но такая женщина, как Бланш…

Разговор был бессвязный. Мухи, жара, шартрез, голоса, долетавшие из замка, — всё это отвлекало, и беспорядочный разговор перескакивал с одного на другое. Обоим собеседникам, хотя и не в равной мере, хотелось получше узнать друг друга — и грубо откровенному, но хитрому Пейерону и сдержанному Меркадье, который с особенным любопытством приглядывался к мужу Бланш. И ведь не раз нам случается вести пустой разговор с каким-нибудь чужим человеком только потому, что он тут, под боком, а тебе лень встать и сделать три шага, чтобы остаться одному. В конце концов как-то свыкаешься со своим случайным собеседником, считаешь переливание из пустого в порожнее делом вполне естественным и даже хочешь прочесть на лице этого постороннего похвалу. За что? Неизвестно за что. За всё. Похвалу тебе.

Четырнадцать лет прожить с этим усатым, с этим широконосым, да ещё эти подтяжки…

Разговор всё время вертелся вокруг Бланш. Пейерон всё на свете рассматривал в отношении к Бланш. Нельзя сказать, чтобы он после четырнадцати лет брака всё ещё был влюблён в неё. Но иметь такую жену для него было лестно, она стала живым доказательством его возвышения, своего рода паспортом, который он предъявлял очень охотно. И Пьер не останавливал его разглагольствований. Эрнест Пейерон незаметно перешёл на доверительный тон.

— Всё в жизни — вопрос ответственности, мосье Меркадье. …Вот, скажем, вы затеваете какое-нибудь дело. Начать легко. А как дальше его вести? Вот в чём загвоздка… Вы думали так: почему не попробовать? Взвесили все «за» и «против». Решили: может пойти удачно. А смотришь, всё расклеилось, развалилось, с каждым днём хуже… Надо научиться всяким штукам, какие тебе и в голову никогда не приходили. Сначала-то план был на бумаге. А тут не угодно ли, пожалуйте бриться. Вся жизнь переменилась. Заметишь это, перепугаешься, рад бы всё бросить, пойти на попятный. Не тут-то было! Ты уже поставил свою подпись. Взял на себя ответственность. Жалеть, конечно, не жалеешь, но всё-таки… Разные мысли в голову лезут. А это совсем лишнее — чтобы всякие мысли в голову лезли. Для желудка вредно. Особенно после завтрака…

Что, собственно, имел в виду этот вульгарный коротышка, когда бормотал всё это, пожёвывая щепочку, которую заострил в качестве зубочистки? Все его рассуждения были самыми избитыми общими местами и, на взгляд Пьера, так подходили к браку, к его собственному браку с Полеттой, что он сказал, бросив в траву недокуренную сигарету.

— Вот если бы детей не было…

Пейерон удивлённо посмотрел на него. Они, оказывается, и впрямь перешли к откровенностям. Но ведь Пейерон хотел сказать не то, не совсем то. Разумеется, мысли его относились и к браку, но прежде всего это была философия деловых начинаний. Меркадье, конечно, не мог этого угадать и почувствовать, — ведь он был преподавателем истории и на бирже играл как любитель и дилетант. Разве он мог понять тревоги, от которых хозяин фабрики страдает бессонницей? Лионец сощурил глаза, и перед мысленным взором его в знойном мареве воздушным облачком мелькнуло неземное видение.

— Когда я в первый раз увидел Бланш, мне и в голову не пришло, что когда-нибудь она будет моей женой. Куда там! Ведь я был рабочим на фабрике её отца, — у него фабрика в пригороде Лиона… Я зарабатывал пять франков в день, потом мне положили шесть франков. А они там важные господа, собственное имение, дома, лошади. По вечерам окна у них так и горят огнями. А я жил в меблирашках. Номер — грусть одна: темно, черно, грязно… Тут же, у хозяйки, и столовался… Рос я сиротой. Остался без отца, без матери, — не старше нашей дочки тогда был… Батрачил на фермах, на виноградниках работал. Одним словом, тянул лямку. В конце концов на фабрику нанялся. Бывало, и взглянуть не смеешь на хозяйскую дочку, на барышню Бланш… Я её даже и за женщину не считал… очень уж далёк был от мысли… Каким же всё-таки можно быть дураком!.. Рабочий ведь тоже мужчина, не хуже других, верно?

Было так жарко, что в воздухе парила дымка. На опушке парка летали крупные оранжевые бабочки. В просвете аллеи видна была круглая башня замка, увенчанная шиферной островерхой кровлей. Неряшливо одетый фабрикант, предавшийся воспоминаниям о начале своей карьеры, совсем не подходил к этому аристократическому уголку, но Пьера он нисколько не шокировал: «В сущности, люди, — думал Пьер, — только с виду очень различны, а на самом деле это чепуха; у всех одно и то же».

— Отец у Бланш был очень порядочный человек, только слабохарактерный… Фабрика ему по наследству досталась — от тестя. Тесть-то сам её основал… Ну и наш хозяин всё-таки справлялся. К рабочим тоже неплохо относился. Ничего не скажешь. Мы его любили. Но, понятно, утечка была. Это, знаете ли, неизбежно. Тут уж ничего не поделаешь. Разве что хозяин сам приглядывает. А он на свою беду не обзавёлся помощником. Рассчитывал на сына… А сынок-то и подвёл. Ну вот, так я мало-помалу и приобрёл вес на фабрике…

Тишина была насыщена стрекотанием кузнечиков и образами деятельных и добродетельных героев детских книг, которые когда-то дарили Пьеру. Повествование Пейерона напоминало ему рассказ о первых шагах банкира Лаффита и другие нравоучительные истории. Но умение подняться в верхи общества не было идеалом Пьера. И сейчас ему даже пришла мысль, что его симпатии, чисто платонические, на стороне деклассированных — тех, кто опускается, а не поднимается… Он сказал — просто для того чтобы сказать что-нибудь:

— А как подумаешь, странно получается… перемены эти в жизни… Одни поднимаются, другие идут книзу… И ведь это не так, как на лестнице, — люди не встречаются друг с другом…

— Виноват, что вы сказали?

— Да так, ничего. Я вот что думаю: уж очень мы просто представляем себе устройство общества, — будто оно состоит из отгороженных друг от друга отделений, наглухо отгороженных… И вдруг оказывается, что между ними происходит обмен: одни туда проникают, другие сюда… Нет настоящего разделения классов.

— Что ж, с одной стороны это верно, а с другой… Вы говорите так потому, что сами всегда принадлежали к одному и тому же классу… Заметьте, я никогда не был социалистом, даже в начале. Нет. Но ведь я всё-таки был рабочий. Я наслышался всякой лжи: и той, которой тешатся в низах, и той, которой прикрываются вверху. Разумеется, теперь я смотрю на всё по-другому. Обычно хозяевам чего не хватает? Они не понимают, что чувствуют и думают рабочие. А рабочие не понимают хозяев. И те и другие знают лишь одну сторону медали. Я сначала тоже был такой. Но затем получил возможность сравнить. И я многое понял. Я, конечно, переменился. Признаю, с этим не поспоришь. Потому и сколотил себе состояние. Вот посмотрите на ту гору. Отсюда кажется, что подъём совсем нетрудный, отлогий, тенистый — кругом деревья. А я был и на другом склоне — на том, который обращён к Вирье. Ну, там совсем другое дело: обрыв, крутизна, скалы… везде голый камень! Вот так и у меня было, скажу вам. Ну, а теперь я здесь.

Странное дело, Пьер, которому была совершенно безразлична участь рабочих Пейерона, почувствовал, что он на их стороне и против их хозяина. Кто он такой, этот Пейерон? Грабитель, разбойник с большой дороги. Вышел из грязи, а теперь разбогател, денег куры не клюют. В глубине души Пьер Меркадье был куда благосклоннее к людям, которые разоряются, чем к таким, как этот Пейерон. Он теперь буржуа, такой же буржуа, как и другие. Хуже, чем другие, — новоиспечённый богач. Ведь уже это стало избитой истиной, что самый худший буржуа — это разбогатевший рабочий. Несмотря на кажущееся, чисто внешнее, противоречие в таком суждении, Пьер готов был даже сказать, что самый худший буржуа — это рабочий. Ах, не такого мужа заслуживает Бланш, тонкая и прелестная женщина!

— …Вот это самое и случилось в семье моего тестя, мосье Меркадье. Такие люди до сих пор не знают, что земля кругла, хотя у нас без пяти минут двадцатый век. Таким семьям необходим приток свежей крови, а где же, по-вашему, они найдут свежую кровь? Да у себя на заводах, на фабриках. Среди таких вот парней, как я. Если у них есть голова на плечах, они высоко поднимутся. Они-то ведь знают предприятие снизу доверху. Сами понимаете! Надо вам сказать, что моего шурина не назовёшь никчёмным дураком. Если б только его воспитали как следует… А как же тут не свихнуться молодому человеку? Лёгкая жизнь, деньги, женщины. Большой соблазн. Нельзя сказать, чтоб он был отпетый кутила и бабник. Но у него сердце не лежало к работе, он бы с удовольствием послал всё к чёрту… А Лион такой город, что в нём надо иметь крепкую башку… Вы, конечно, скажете — это ведь не Париж… Однако парень-то покончил с собой… ему только что исполнилось двадцать шесть лет. И жалко его было, да и скандал большой получился… ещё и дама была замешана. Мать так и не оправилась после его смерти. Дела на фабрике пошли плохо, — хозяину было не до того. Меня тогда назначили старшим мастером, и я понял, что дело надо как следует взять в руки, а не то всё развалится…