Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 34)

— Свидания происходили в чудотворной часовне… Знаете, там на горе… в лесной чаще… в ущелье. Вы там ещё не бывали? Никто ничего не подозревал… Такое суровое место… Туда богомольцы ходят пить воду из родника… А в часовне — статуя пресвятой девы… Словом, всё что полагается… Охотник приходил со своим ружьём… У него была собака. Рыжий сеттер… Отличная собака! Разумеется, слабогрудый муж не мог карабкаться на такую кручу…

Крошечный белый лев вдруг залился яростным лаем, решив привлечь к себе всеобщее внимание. Обеим собакам бросили костей. Феррагюс подхватил свою добычу и понёс её подальше, в тень, удаляясь широким неторопливым шагом, словно хищный зверь в тропиках, несущий своим детёнышам кусок человеческого мяса.

В сущности, что за человек этот Эрнест Пейерон? Прежде всего, он вульгарный… Стоит только посмотреть, как он держит нож… Полетта судила о нём именно по его неумению изящно кушать и пить, да ещё по грубой манере вытирать усы, которые он называл «молодецкими», — скажите на милость! Но Пьер умел не обращать внимания на такие мелочи. Ему важно было понять, что соединяло этих двух совершенно разных людей. Госпожа Пейерон такая утончённая женщина… Верно, дочь связывает. Сюзанне лет тринадцать — четырнадцать… Мать, значит, очень рано вышла замуж, совсем ещё девочкой. Как же это произошло? Ему тогда было, очевидно, года тридцать три — тридцать четыре. Неподходящая пара.

— Невольно напрашивается мысль, что священник знал об этих тайных встречах… Во всяком случае, мог подозревать. Может быть, он рассчитывал, что в таком святом месте дело до греха не дойдёт. Кто их знает, этих духовных особ, что им иной раз взбредёт в голову. Вот, например, наш родственник, почтенный епископ, — правда, Полетта? О, я очень его уважаю, но у него бывают странные мысли, прямо надо сказать — странные!..

— Кое-что ихнему брату в голову ударяет! — игриво подмигнув, заметил Пейерон.

Сразу за столом почувствовался холодок. К счастью, тут подали козий сыр; это отвлекло от шуточки хозяина. А рассказ о драме в горах что-то затягивался: беднягу графа то и дело прерывали. Бланш так мило положила узкую ладонь на его запястье и сказала:

— Продолжайте, я вас слушаю…

Какая деликатная женщина. Сколько у неё такта.

Полетта думала о том, что, не будь в языке госпожи Пейерон кое-каких шероховатостей (вероятно, тут сказывалось влияние мужа), её вполне можно было бы принять за светскую даму. В общем, она нравилась Полетте, очень нравилась. И для провинциалки была одета недурно.

Дети вертелись, никак не могли сидеть смирно. Ну, уж если вам так не терпится, возьмите по груше и бегите в сад поиграть. Приходите к кофе, получите вкусненького.

Повторять детям разрешение не пришлось, они умчались все, кроме Жанны, — её и дремота одолевала и хотелось побыть в компании взрослых. «Марта, уложите девочку спать вы же видите, она на ногах не держится».

Пейерон принёс ящик сигар, де Сентвиль закурил с удовольствием.

— А не угодно ли сигару мосье Меркадье?

— Представьте себе, мой племянник не курит сигар.

— Решительно, вы счастливица, дорогая мадам Меркадье… — сказала Бланш Полетте.

— Да? А я этого и не знала.

— Значит, чахоточный пристукнул влюблённых голубков около чудотворной часовни? — спросил Эрнест Пейерон. — Удивительное дело! Просто непонятно, зачем вытворяют такие вещи, когда существует развод…

Развод?! Полетта поджала губки и покачала головой. Возможно, в мире Пейеронов и прибегают к разводам, но в том кругу, к которому принадлежит Полетта Меркадье, развода не существует. Она, конечно, не сказала этого напрямик, но это чувствовалось в каждом её слове.

Господин де Сентвиль поглядел на племянницу и лишний раз подумал, что она круглая дура. Он даже шепнул улыбавшейся Бланш: «Вот она, узость взглядов в нашей среде!» Но, по сути дела, если даже закон и разрешает разводы, этого ещё недостаточно для того, чтобы они вошли в обычай. Всё это ещё не утряслось.

— А в некоторых странах развод уже вошёл в обычай, — сказал Пейерон, — ну вот, например, в Соединённых Штатах…

— Да, — подтвердила Бланш. — Вот почему и случилась эта история с Кларой Уард.

Тема была очень модной — все газеты трубили о том, как бывшая княгиня де Караман-Шимэ бежала с цыганом Риго, которого она похитила однажды вечером из многолюдного парижского кафе.

— Удивляюсь! — сказала Полетта. — Что в нём хорошего, в этом циркаче! Судя по фотографиям, он низенький, черномазый и рябой.

— Нет, не спешите, мадам, — возразила Бланш. — Бывает, что очень невысокие мужчины на редкость обаятельны… да и фотографиям нельзя верить… Уж если ради него женщина всё оставила…

— Кроме своего состояния, — посмеиваясь, заметил Пейерон.

— Ну разумеется. Но недавно я читала, что красавица американка бежала со своим цыганом в Вену и там показывала одному журналисту татуировку, которую она сделала себе на левой руке, выше локтя. Клара Уард хотела доказать, что на этот раз у неё любовь до гроба, что она обожает своего Риго…

— Татуировка? Какой ужас! — воскликнула Полетта.

— Не нахожу, — возразила Бланш. — Мне, конечно, татуировка совсем не нравится, тем более у женщин. Но если любишь… Ведь надо выразить свою любовь так, чтобы её понял твой милый. Быть может, это был путь к сердцу цыгана.

— Вы очень снисходительны! А по-моему, она просто сумасшедшая и больше ничего, — возмутилась Полетта. — Татуировка! Фу, гадость!

— Кстати сказать, Риго тоже был не свободен, но его жена оказалась покладистой женщиной и ушла к другому цыгану и, представьте себе, развод Риго и развод супругов Караман-Шимэ произойдёт в один и тот же день.

Разговор опять зашёл о разводе.

— Что же вы молчите, мосье Меркадье? — спросила Бланш. — Что вы-то сами думаете о разводе, милостивый государь?

— Право, вы напали на меня врасплох… В общем, я об этом никогда не думал. Для особ верующих, имеющих определённые религиозные убеждения, как, например, для моей тёщи…

— Оставь маму в покое!.. — сказала Полетта. — Удивительное дело! Так мило со стороны мамы, что она собирается к нам приехать, и она так любит внуков — и поэтому мой муж обязательно должен дразнить меня, дурно говорить о моей матери.

— Дурно говорить? Вот выдумала!.. Да что же я такого сказал?

— Нет уж, сознайтесь, — заметила Бланш, — вы немножко дразните свою жену.

Пьер тщетно пытался возражать. Он ничего не понимал. Что это? Заговорила женская солидарность? Уж эти дамы! Бланш и Полетта смеялись.

— Так о чём же мы говорили? Ах, да — о разводе, — вспомнил Пейерон. Он всё не мог успокоиться. Никак не хотел переменить тему разговора. — Итак, значит, развод…

— Право уж не знаю… — сказал, наконец, Пьер. — Револьвер — это по-моему уж слишком… Если дело доходит до этого, то развод всё-таки лучше.

— Эх! — проворчал господин де Сентвиль. — В наше время существовала дуэль. А теперь предпочитают убийство.

— Нет, как хотите, — отрезала Полетта, — а по-моему, лучше смерть, чем развод.

Все повернулись к ней, а затем, естественно, к Пьеру.

— Ну, конечно… — пошутила госпожа Пейерон. — Сразу видна женщина, которая любит мужа. Будьте осторожны, мосье Меркадье.

— Совсем не в том дело, — нисколько не смущаясь возразила Полетта. — Разводиться страшно из-за людей.

— Кто тебя за язык тянет?

— Прекрасно! Мосье Меркадье обиделся. Ах, моя дорогая, мужчины — до смешного тщеславны!

XXV

После завтрака дамы пошли показывать друг другу свои наряды. Мужчины поболтали немножко, и господин де Сентвиль удалился, сославшись на какие-то спешные дела.

Пейерон и Меркадье остались одни.

— Дядюшка верен своим привычкам, — сказал Пьер. — После завтрака он всегда по-стариковски уходит к себе подремать, но не хочет в этом признаться — всё молодится. И уж сколько всяких дел набирается у него на эти полтора-два часа!..

И два зубоскала принялись высмеивать графа. Подумайте, с каким важным видом он посвистал, подзывая собаку, как будто отправился обозревать свои владения!

Пейерон покачал головой.

— А ведь в таком именье можно большие дела делать, стоит только захотеть.

— Понятно. Да вот беда: дядюшка не хочет.

Пьер с любопытством разглядывал супруга Бланш. Странно, он седеет не так, как все мужчины: первыми сдали усы, седины в них довольно много, а густая, низко растущая надо лбом шевелюра совсем ещё чёрная, как у молодого. Роста он такого же, как Пьер, но у́же в плечах. Плотный и подвижной, он производит впечатление очень предприимчивого человека. Кажется, вот-вот он сделает что-то важное или разыграет какой-нибудь фарс. Взгляд не очень открытый и довольно дерзкий. Лицо уже помятое. Он сбросил с себя пиджак и, повесив его на спинку чугунного садового стула, остался в полосатой сорочке, в голубых подтяжках и в широком шёлковом поясе со складками, по которому протянулась часовая цепочка; лицо его немного лоснилось от пота. Нос был широкий и с большими порами.

— Вы позволите? — спросил он и отстегнул крахмальный воротничок; на шее, освободившейся, наконец, от тисков, задвигалось вверх и вниз адамово яблоко. — Дамы ушли, значит, можно… — И, подмигнув, Пейерон сообщил: — Нашей девчушке двенадцать лет. Мы с моей хозяюшкой уже четырнадцать лет живём…

Пейерон и Пьер, оба с видом знатоков, смаковали шартрез. Трудно было найти двух людей более несхожих, более далёких друг от друга. Им не о чем было говорить. Однако они безотчётно тянулись друг к другу и находили известное удовольствие в банальном разговоре, который вполне могли бы и не вести. Может быть, их сближал возраст или что-то иное…