Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 20)
Мейер тихонько мотал головой:
— Нет, не обманете!.. Но, если вам так нравится, пожалуйста… Оптимист должен быть болваном, Меркадье!
XIII
С первыми весенними днями в городе появились бродячие циркачи. Откуда они приехали, никто не знает, но известно, что дальше они поедут в Бар-ле-Дюк. Их фургоны въезжают на главную площадь и потом цепочкой выстраиваются вдоль бульвара. Такие забавные разноцветные домики на колёсах, — как только выпрягут из них лошадей, мигом возле фургонов уже натянуты верёвки и на них сохнет бельё акробатов и укротителей; отворяются ставни, за окошечками видны цветы в горшках, женщины с гривой густых волос, смуглые мужчины в фуфайках и какие-то странные, хмурые ребятишки.
Несколько дней подряд школьники после уроков сбегались посмотреть, как устанавливают карусели, сколачивают балаганы. На площади собиралась толпа народу. Уже завязывались знакомства. Из кафе выносили столики, расставляли их вокруг будущей ярмарки. Уже наигрывали под сурдинку первые балаганные оркестры. Наконец ярмарка открылась. Защёлкали выстрелы в тире, где в качестве мишени на струйках фонтанчиков пляшут яйца. Взлетают к небу голубые качели, а перед ними блещут зачем-то подвешенные к балюстраде зеркальные звёзды, прижатые друг к другу, как луковицы в плетушке. Кружатся новёхонькие, ярко расписанные карусели, и в честь франко-русской дружбы при входе на полотнищах холста изображены казачки в белых с золотом нарядах и гарцующие кони. Леве и Паскаль Меркадье в пелеринах и с книжками в ремнях бродят среди всего этого великолепия. Денег у них маловато, не хватает на то, чтоб поглядеть на дрессированных блох или попытать счастья в той палатке, где накидывают кольца на воткнутые в щит ножи. Очень соблазнительно выиграть нож — тут их богатейший набор, и как они хороши на фоне алого бархата в обрамлении сверкающей, начищенной меди.
В одном балагане показывали ещё женщину-великаншу и лилипута — оба изображены на занавесе. Был тут и театр теней. Был также «Театр пластических поз», где можно увидеть «Суд Париса», и «Похищение сабинянок». В другом балагане подвизались борцы, и, когда все они выходили «делать парад», можно было задаром ими любоваться. Был ещё и «Музей Дюпюитрена» — тут для привлечения публики на подмостках под стеклом выставлены были сиамские близнецы, соединённые друг с другом желудком, спящая красавица, индийская принцесса, у которой было по меньшей мере три пары грудей, и трёхногий рахитичный младенец. Все фигуры, разумеется, вылеплены из воска, но сделаны великолепно — посмотришь, как живые! С боков стенки балагана украшены были выцветшими серыми декорациями, изображавшими сцены из больничной жизни: доктор, со свитой ассистентов и сестёр милосердия, осматривает больного, а с другой стороны — лаборатория, там учёные поднимают и внимательно разглядывают пробирки, а вокруг стоят колбы, реторты, перегонные кубы, бунзеновские горелки.
Леве, отказавшийся от всяких попыток писать стихи с тех пор, как Паскаль Меркадье прочёл ему свои «поэмы», подзадоривал поэта:
— Слушай, а слабо́ тебе описать стихами ярмарку! Не только гекзаметром, а никаким размером не выйдет…
Паскаль, пренебрежительно улыбаясь, заявил, что сюжет слишком неинтересный. Даже трёхстопным стихом и то не стоит стараться…
Он уже завёл новую тетрадь и каллиграфически вывел заголовок: «Силы и грёзы». В первом стихотворении говорилось о реках, дальше поэт намеревался воспеть океан, ураганы, вулканы, гейзеры и, разумеется, северное сияние, бабочек, бурю на море, блуждающие огоньки, ну что там ещё — леса, радугу, электричество, покорённое человеком, железную дорогу, снежные лавины, ледоход: словом, силы и грёзы!
Как-то вечером семейство Меркадье отправилось на ярмарку: папа, мама и Паскаль; Жанну не взяли — слишком мала, а бабушку взяли. Полетта очень походила на свою мать, — учитывая, конечно, разницу в возрасте. У госпожи д’Амберьо были седеющие, серые, как пепел, волосы, которые она красила только спереди. Что делалось сзади, ей не было видно, и она не пыталась это увидеть, так как всегда считала трёхстворчатые зеркала изобретением дьявола. В 1897 году ей уже исполнилось шестьдесят лет, от её былой блистательной красоты ничего не осталось; ходила она, опираясь на палку, из-за перенесённого флебита. Да и не только ноги сдали, нос стал толще, кожа на шее обвисла, как у всех полных женщин, которые похудели лишь к старости. В отличие от дочери, старуха была умна. У Полетты оказались птичьи мозги, а госпожа д’Амберьо недаром слыла среди всей родни мудрой женщиной. Это признавал даже её брат Паскаль де Сентвиль. Они всю жизнь ссорились, так как не сходились во вкусах, и всё же Паскаль де Сентвиль любил свою сестру больше всех на свете. В ней он видел характерные черты их старинного рода: властолюбие, сочетавшееся с бескорыстием, гордость своей бедностью, принявшую у Мари д’Амберьо даже некий религиозный оттенок, исходивший, однако, из убеждения всех Сентвилей, что носитель их славного имени может всего лишиться, а всё равно чернь будет ему кланяться. Госпоже д’Амберьо было двадцать лет в пору наибольшего блеска императорского двора в Компьене; её муж перешёл на сторону Наполеона III. Даже через много лет после смерти господина д’Амберьо, до самого конца XIX столетия, это ренегатство служило причиной ссор между господином Паскалем де Сентвилем и его сестрой.
Но при посещении ярмарки больше всего неприятностей родным доставлял бабушкин флебит. Госпожа д’Амберьо в тёмно-зелёном костюме, рывками продвигавшаяся по дорожке, напоминала большую лягушку. В такой компании не будешь бегать от балагана к балагану, от парада борцов к параду клоунов и акробатов. Полетта Меркадье, особа весьма расточительная, когда дело касалось её собственных удовольствий, была больше чем бережлива в расходах на своих домочадцев — им отдать, так на свои прихоти меньше останется. И вот начались бесконечные обсуждения куда пойти. Папу всё решительно забавляло, он готов был заглянуть в десять балаганов. Почему, например, не посмотреть на укротителя и его зверей?
— Какой ужас! — воскликнула Полетта. — А вдруг тигры на наших глазах его съедят?
Надо сказать, что поглощение тиграми бифштекса из укротителя не было бы даровым зрелищем: за вход тридцать су.
Госпожа д’Амберьо стонала:
— Сжальтесь над бедными моими ногами, давайте передохнём… Погодите, вон парад циркачей!.. Посмотрим, ведь платить не надо.
Паскаля циркачи совсем не привлекали; он уже несколько раз видел их парад вместе с Леве, после школы. Но сказать он это не мог, мать закатила бы ему оплеуху: «Будешь знать, как шататься по ярмарке, вместо того чтобы прямо из школы идти домой и готовить уроки!»
Итак, пришлось смотреть парад. Паскалю было совсем не до смеха. Вид у него был пришибленный и глупый. Отец пытался разъяснять ему шутки и прибаутки клоунов. «Да разве я со сна? Я вовсе не сосна!» Понимаешь? Паскаль прекрасно понимал, тем более, что на днях этот избитый каламбур был предметом обсуждения в школе. Паскаль терпеть не мог каламбуров. На тех, кто смеялся игре слов, он смотрел как на полоумных. За эти самые шуточки: «Сосна, да не со сна», он задал трёпку одному второгоднику из шестого «А».
— Милунчик, — взывала во весь голос бабушка, — дай я возьму тебя под руку, а то вы ещё потеряете меня в этой давке!
Сколько ни спорили, а Полетта поставила на своём: не дала мужу взять билет в лотерее, не позволила ему набрасывать кольца на бутылку шампанского. (На что тебе далось это дрянное шампанское? Если тебе так уж хочется выпить, у нас и дома найдётся вино.)
Из-за бабушки не удалось покататься на карусели — ведь нельзя же кружиться в своё удовольствие на львах или свиньях, а она пусть себе стоит на своих больных ногах и смотрит! Папа с удовольствием сбил бы пулькой картонную мишень в тире — совсем не лишнее показать сыну, что учитель лицея может быть метким стрелком. Не тут-то было, мама не позволила: она решила, что надо пойти в балаган и, значит, не стоит тратиться на тир, пока не известно, во что обойдётся посещение балагана. Надо же побывать в каком-нибудь балагане, раз пришли на ярмарку. Бабушке хотелось посмотреть на борцов. Красавцы мужчины! Дочь держалась иного мнения: такая грубость, такое скотство! Голые или почти что голые мужланы! Разве годится для Паскаля такое зрелище? Он и так постоянно дерётся с товарищами. Дурной, дурной пример! Да ещё плати за вход по франку с человека. Значит, с четверых — четыре франка. Да на эти деньги можно купить на рынке прекрасную курицу. Но ведь надо всё-таки что-нибудь выбрать… В одном балагане даже дают спектакль. Но кто их знает, какую пьесу они поставили. Знаешь, мама, ведь за некоторые пьесы людей не допускают к причастию и даже отлучают от церкви!
— Дорогая Полетта, — страдальчески морщась, заметила бабушка. — Что это на тебя вдруг напала забота о спасении наших душ? Я, думается мне, более усердна в вере, чем ты… И уже, если на то пошло, я попрошу его преосвященство дать нам отпущение грехов.
«Его преосвященством» Сентвили именовали своего дальнего родственника — епископа, in partibus infidelium 9.
Паскаль запросился в «Музей Дюпюитрена». Единодушный отказ: «И речи быть не может!» В конце концов Пьер уже стал поговаривать об отдыхе за столиком кафе, и тогда жена вдруг решила: идёмте смотреть «пластические позы» — по пятнадцати су за билет.