Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 134)
Он совсем забыл о противнике, а тот сильным ударом в подбородок свалил его на пол вместе со стульями, упавшими на поверженного Эжена. Эмили в испуге бросилась к мужу. Едва успев подняться, он дал ей пощёчину. Вложил в удар всю силу, которую собрал для отпора мужчине, сбившему его с ног. Эмили молча заплакала, а на её глазах опять развернулся непонятный, безумный поединок… «Эжен!» Среди гула голосов, из которого вырывались порой ругательства, злобные возгласы и неистовые выкрики, он продолжал драться с содержателем «Ласточек». По лицу у него текла кровь. «Эжен!»
Гость, с которым заигрывала предприимчивая Люлю, всё-таки улизнул втихомолку. Но в дверь, оставшуюся открытой, вошёл Фредерик. И поединок кончился. Фредерик напал на Эжена сзади и, просунув руки ему под мышки, крепко держал бесноватого, а Жюль продолжал молотить кулаками! Бах! Бах! Бах! — по животу. Бах — по морде, бах — по морде… «Эжен!» — кричала Эмили. А он, попав в западню, прерывисто дыша, чтоб не стонать от боли, крикнул ей: «Шлюха! Шлюха!» Двое мужчин, колотивших Эжена головой о стенку, обхватили его, стиснули и, хотя он отбивался, подскакивал в их руках, они тянули его к выходу, подталкивали плечом, потому что он был на голову выше их. В кровь разбили ему нос, протащили через всю комнату к двери, которую распахнула Мадо, и выбросили на улицу. Эмили, примчавшаяся ему на помощь, тщетно вырывалась из рук Эрмины и Паулы, которые держали её, а потом, когда затворилась дверь, крикнула ещё раз «Эжен!» и рухнула на улице рядом со своим мужем.
— Ну вот! — воскликнула мадемуазель, бросив взгляд на плачевный беспорядок, на разбитые рюмки и стаканы и на Жюля с Фредериком, оправлявших свои костюмы. — Ну вот! Давай после этого людям работу. Видите, как они за добро благодарят!
Все говорили наперебой. Дора расспрашивала господина Пьера, не пострадал ли он. В ответ на это господин Пьер, не двигавшийся с места, невозмутимо заметил: «Весьма любопытная сцена, мадам Тавернье…» Тем временем Фредерик осведомлялся о причинах инцидента, а Жюль, потерявший запонку от воротничка, злился и громко кричал: «Кто это мне подсунул этого лодыря? При моём горячем характере я бы так его мог отделать!» А Люлю ворковала: «Вы видели, как Фредерик живо с ним расправился?» С улицы доносились крики буяна. «Когда же он кончит?» — сказал Жюль. «Для чего, спрашивается, существует полиция?» — заметил Фредерик.
На улице кричал Эжен. Весь подобравшись, словно приготовившись к прыжку, он изливал свою ненависть, свою беспредельную ненависть, которая была не только его личной ненавистью, но и ненавистью многих тысяч людей к этой невероятной, к этой гнусной лавочке, куда каждый день заявляются негодяи делать пакости, к этому заведению, где и пьют, и жрут, и забавляются музыкой, и тешат свою похоть…. Нет, это уж слишком! Ненависть его исходила из самого нутра, из уязвлённого сердца и из кровоточащих ссадин на лице… Несправедливость! Какая жестокая несправедливость!.. Нет работы, а эти сволочи… Но хуже этого — Эмили, Эмили! И вдруг он увидел её возле себя, смиренную, дрожащую, касавшуюся его ласковыми, материнскими прикосновениями. Он дал ей пощёчину: «Мерзавка! Мерзавка!» — и с ужасом оттолкнул руку жены… Кто знает, что делала эта рука.
На улице собиралась толпа. Из окон высовывались головы. Остановился носильщик с ручной тележкой. Шофёр такси давал неистовые гудки. Вокруг теснились дети. Родные дети Эжена тоже были тут и смотрели, широко раскрыв глаза. Эмили тихо сказала мужу: «Пойдём… ты меня дома побьёшь…» Дома? Смеяться окровавленным ртом было больно. Снова прихлынула ненависть к непотребному дому и, погрозя кулаком, Эжен закричал: «Спалить его! Погодите, я подожгу!» И это слышали соседний мясник, несколько остановившихся прохожих и тётушка Бюзлен, любопытства ради явившаяся поглядеть… На пороге заведения показался Жюль Тавернье и произнёс что-то угрожающее.
— Пойдём! — сказала Эмили. — Ты же видишь, дети тут…
Эжен вытер себе лицо, испачкав весь рукав кровью. До левой рассечённой брови было больно дотронуться. Он посмотрел на своих детей, стоявших в первом ряду зрителей. Дети думали, что отец их пьян.
Когда Жюль вернулся, бар в «Ласточках» являл собою весьма странную картину. Следы побоища ещё не были уничтожены, но Фредерик, в сопутствии восхищённой Люлю, уже потягивал у стойки вино, которое ему наливала Дора, чтоб он поскорее оправился от волнений, а все остальные, включая и господина Пьера, столпились посреди комнаты вокруг мадемуазель; с умильной улыбочкой на жёлтой физиономии, осыпанной пудрой, она, сморщив свой гадкий нос, смотрела на кричавшего благим матом младенца, которого держала на руках. Это был малютка Эмили Мере, оставленный матерью в швейцарской, то есть в «кабинете» помощницы госпожи Тавернье, где Эмили работала, когда мадемуазель прибежала сказать, что пришёл Эжен и ужасно скандалит…
— Какой малипусенький, какой холёсенький. Засмейся, деточка, засмейся, лапочка! Тю-тю-тю-тю!
До чего ж у них всех был идиотский вид: и у девиц, по привычке вихлявших задом, вихлявших грудью, выставлявших напоказ свои дешёвые красоты, и у старого господина в сюртуке, хихикавшего и сюсюкавшего вместе с ними: «Тю-тю-тю-тю!» Жюль пожал плечами:
— Ладно! А кто же им отнесёт ихнего крикуна?
Фредерик сообщил последние новости: Болгария напала на Сербию, опять на Балканах всё пошло вверх тормашками… Греки… Турки… «Да у них там всегда война, — сказала Люлю. — А я вот знала одного грека… Хочешь верь, хочешь нет, но с ним обязательно нужно было говорить про его маму… а иначе ни черта…»
XXX
— Опять в куклы играть? — сказала Софи. — Не понимаю, Жанно! Какой же ты после этого мужчина? Ах, какие я глупости говорю: конечно, ты не мужчина, а маленький мальчик. Мне даже просто неудобно водиться с таким малышом. Ах, замолчи. Вот когда тебе будет семь лет, тогда и говори. В семь лет дети умнеют. Я уже десятый день, как поумнела… Семь лет!.. А до тех пор… Да если б твоя кукла хоть красивая была! А то она одноглазая, волосы пыльные и так плохо одета — в серый вельветовый костюм с рубчиками. Фи! Какое безобразие! Кто же носит вельвет с рубчиками? Это так грубо, так неприлично, так старомодно. Носить вельвет непозволительно.
Софи делает ужасную гримасу: морщит нос, а щёки так надувает, что они совсем закрывают нос, уголки рта опускаются двумя дугами, а серые глаза уродливо косят. Кажется, что её вот-вот стошнит. Вельвет с рубчиками! С рубчиками! Жанно стыдно за свою куклу, но он её любит, он готов расплакаться. Дело происходит в маленькой комнатке первого этажа, рядом со столовой. Две эти комнаты можно соединить, раздвинув полностью дверь, состоящую из шести складных створок. Дверь выкрашена в светло-коричневый цвет. Складной она стала не так давно, — раньше было по маленькой дверке в двух углах. Переделали дверь в нынешнем году осенью. Новая дверь неизменно вызывает у Жанно восторженное удивление, но сейчас его переполняет чувство грусти и обиды за свою дурно одетую куклу. Софи — злая девчонка!
— Ну, а раз нельзя играть в куклы, потому что у тебя такая противная, грязная кукла, так во что же, по-твоему, мы можем играть? Говори. Раз ты виноват, значит ты и должен придумать… Что ты говоришь? Ты, разумеется, ничего не говоришь, но я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать… По-твоему, ты не виноват, да? Эх ты! У тебя только одна кукла, да и та гадкая, потому что ты маленький нищий! Стыд какой! Маленький нищий! Значит, нельзя играть твоей куклой, да и вообще нельзя с тобой водиться. Ты же нищий! Нищий! Тьфу! Тьфу! Гадкий нищий!
Жанно широко открыл глаза. Ему и в голову никогда не приходило, что он нищий. Он не знает, что и подумать об этом. Тотчас он отмечает про себя, что он совсем не знает, как к этому отнестись. Вот удивительно! И очень забавно! Он смеётся.
— Ах, ты ещё смеёшься, дрянной карапуз! Ты смеёшься? А что же тут смешного? Ты нищий, — это совсем не смешно, а наоборот, очень грустно, очень безобразно и очень стыдно! Когда тебе будет семь лет, ты это поймёшь. А в пять лет дети ничего не понимают. В особенности бестолковы нищие. Ты бы лучше придумал какую-нибудь игру, сообрази что-нибудь. Не могу же я, большая семилетняя девочка, играть с маленьким нищим в ничего неделанье. Тебя надо бить, колотить, щипать, надавать тебе затрещин. Нищий! Да скажи же что-нибудь, наконец! Ты мне действуешь на нервы!
Жанно нечего сказать. Разве что предложить играть в свадьбу, но ведь без куклы нельзя играть в свадьбу, да и Софи сегодня такая злая, что невозможно ничего сказать.
— Ну вот, — заметила Софи. — Ты ужас какой глупый!.. Ты не догадался, что мы уже играем. Мы играем в маленького нищего. Ты — маленький нищий, отвратительный попрошайка. Мама не позволяет мне играть с нищими.
— А зачем ты хочешь играть в эту гадкую игру?
— Вот дурачок! Мама не позволяет мне играть с нищими, поэтому интересно. Ты будто бы нищий, и мы с тобой играем. Ты будто бы грязный, грязный, у тебя нет няни, ты говоришь нехорошие слова и валяешься в грязи… Мне с тобой неприлично играть!
И тут Жанно, неизвестно почему, и взаправду становится грустно. На нём надет передник из сурового полотна со складками и широкий пояс, завязанный бантом, потому что он рассчитан на более упитанного ребёнка. Жанно смотрит на свою куклу, лежащую на полу, на единственный её глаз, устремлённый в беспредельность. Жанно терпеть не может Софи, но ведь ей семь лет… Вот она завладела высоким стульчиком.