Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 128)

Паскаля послали в Алжир. Судя по фотографиям, мундир спаги был ему очень к лицу. Жизнь гарнизона на фоне арабских декораций он изображал в письмах как совершенно необычайное существование, и, читая эти рассказы, Ивонна создавала некую горестную феерию, где ревность уступала место восхищению. Она писала ему постоянно, и, сам того не замечая, Паскаль постепенно привык к этой переписке, как привыкают пить кофе по утрам. Благодаря этим беседам в письмах, ему постепенно открывалась новая Ивонна, которой он прежде не знал, — пылкое создание, совсем не похожее на ту девочку, которой он рассказывал о своих любовных шалостях, Ивонна, о которой он теперь мечтал, Ивонна, чьи безумные выдумки уже не были шутовскими фантазиями, но уводили в тот волшебный мир мечтаний, где влюблённые, страдая от разлуки, сплетаются душою, как лианы. Вскоре в письмах Паскаля появились слова, которыми он стремился пленить её, не зная, что в этом уже нет никакой необходимости, но они огнём жгли Ивонну, и хотя в этой переписке ничего важного сказано не было, в девичьем сердце запылал пожар.

И в эти дни она как пианистка достигла нежданной славы. Она с гордостью посылала Паскалю вырезки из газет с такими отзывами, от которых у артиста может закружиться голова. Но она писала Паскалю, что всеми своими успехами она обязана ему, что только Паскаль научил её жить и чувствовать всё, что есть в жизни, что она играет для Паскаля, что Паскаль движет её руки по клавиатуре, а люди и не знают, что Паскаль и есть тот замечательный пианист, о котором они говорят… Она больше радовалась его производству в чин капрала, чем своей первой премии, полученной в прошлом году. Ах, если бы люди знали, каким представлялся ей Алжир. Что такое Голконда в сравнении с ним! Страна, в которой находился Паскаль, конечно могла быть только раем. В то лето она пережила великий страх, потому что поднялась тревога: Франция оказалась на волосок от войны с Германией. А ведь Паскаль был в солдатах! Но всё, наконец, вошло в своё русло.

Через год, когда Паскаль приехал в отпуск, Ивонна была в глубоком трауре. После долгой и тяжёлой болезни её мать умерла в том самом санатории, на который уходила вся их скудная рента и в котором так редко Ивонне разрешали навестить и поцеловать больную. Бог ты мой, как хороша была Ивонна в трауре! Никогда ещё в синеве её глаз не было такой глубины, никогда ещё цвет её белокурых волос так не напоминал свежую соломку. Заметно было, что сердце у неё колотится от волнения, что она бесконечно рада видеть Паскаля, рада прикоснуться к нему, но смотрела она на него с глубокой грустью, поразившей его. Тотчас в памяти Паскаля мелькнула странная фраза из последнего письма матери. Госпожа Меркадье писала: «С тех пор как Ивонна больше не играет на пианино, жизнь в доме стала сносной». Что она хотела этим сказать?

Ивонна долго глядела на Паскаля, потом сняла с левой руки чёрную перчатку: «Вот…» — сказала она. Атрофированная, скрюченная кисть руки, обтянутая той ужасной блестящей кожей, которая нарастает на месте глубоких ожогов, навсегда сделала её калекой. Несчастный случай… опрокинули керосиновую лампу: на Мэнском проспекте не было электричества. Мог бы сгореть весь дом. Ещё дёшево отделались. Ивонне больше уж никогда не придётся играть на рояле.

Но поразивший Паскаля взгляд её глаз, полный отчаяния и немого вопроса, вызван был не скорбью разлуки с музыкой, а мучительным страхом Ивонны, что её изуродованная рука вызовет у Паскаля отвращение. Он угадал это, понял это, понял и то, что она любит его, и вдруг налетела великая буря, повлекла Паскаля и лишний раз толкнула его на бесповоротный поступок. И это не было жалостью, не было только нежностью. Для этого нужна была также и любовь, снова любовь, ещё раз любовь, — нет, только на этот раз любовь. Паскаль сделал Ивонну своей любовницей. Вот, что, по его мнению, было самым убедительным, убедительнее всяких слов. Он как безумный целовал со слезами бедную искалеченную ручку. Ивонна, подъемля над его склонённой головой взгляд к небесам, улыбалась: к ней навсегда вернулась музыка. Она была счастлива.

Возвратившись в Алжир, Паскаль узнал, что она беременна. От него навсегда осталось скрытым, какие гнусные сцены устраивала из-за этого госпожа Меркадье своей юной жилице. Полетта ненавидела Ивонну тем более, что нуждалась в ней; если б не помощь Ивонны, ей нечего было бы есть. Всё, решительно всё, госпожа Меркадье обращала против «этой молодой лицемерки», как она называла Ивонну, даже то, что Ивонна сама шила платья для Жанны, желавшей быть элегантной на тех пирах и балах, какие задавали в Булони люди, у которых она жила. Что это такое, самой шить платья, как портнихе, уметь скроить и придумать фасон, и так далее? Вернейшее доказательство вульгарности! Разве женщина из хорошего общества умеет всё это проделывать? И вот извольте держать в своём доме такую девицу! Разумеется, больше никакой короткости с ней! И как быстро барышня докатилась до того, что ходит с животом. А от кого у неё ребёнок? Молчит. Разыгрывает таинственность. Туда же!

А что запела госпожа Меркадье, когда Паскаль вернулся домой в чине сержанта и заявил, что женится на Ивонне. «На этой негоднице? Она тебя уверила, что это твой ребёнок? Да как ты можешь это знать? Ты только подумай, ведь тебе надо прокладывать себе дорогу в жизни, и при этом содержать мать и сестру! Неужели ты ещё возьмёшь на себя такую обузу — эту распутницу и её ублюдка?»

Было много бурных объяснений, шума, криков, вызывавших у Паскаля бешеные порывы гнева, а у Ивонны, жалкой, как побитый ребёнок, желание убежать от мучителей и броситься в Сену. Госпожа Меркадье долго отказывалась дать согласие на брак. Наконец она успокоилась, — не хотела терять выгодную жилицу, и тогда начала жаловаться, что поскольку Ивонна в положении, нельзя устроить приличную свадьбу с органом и с приглашением на завтрак. Пришлось ограничиться церемонией в интимном кругу, для которой свекровь заставила Ивонну сшить ей платье бежевого цвета с коричневой отделкой.

Итак, Ивонна, полная стыда и счастья, стала именоваться госпожой Меркадье; незадолго до возвращения Паскаля из армии родился маленький Жан, у которого были глаза матери.

Паскаль снова обратился в штатского человека, не имея никаких перспектив. Приходилось опять взять в руки чёрный чемодан и бегать по комиссионерам… Ивонна запротестовала. Ей досталось в наследство от матери несколько десятков тысяч франков. На те деньги, которые уходили раньше на содержание самой Ивонны и на оплату санатория для покойной матери, можно было кое-как прожить вдвоём. Ну, а как же ребёнок? А Полетта Меркадье? А Жанна? Перед возвращением Паскаля Ивонна составила целый заговор. И она вовлекла в него Паскаля, потихоньку, осторожно, страшно боясь задеть его самолюбие и услышать отказ. Дело вот в чём: друзья её матери, муж и жена, содержали семейный пансион, около площади Звезды, в превосходном квартале, очень удобном для иностранцев, жена умерла, вдовец один не может справиться… и хочет продать своё дело… Для того чтобы купить у него пансион и пустить его в ход, денег вполне хватит, а для оборота можно сделать заём. «Нынешний хозяин уже говорил об этом в банке, который давал ему ссуду, значит и нам тоже предоставят кредит… Ведь банку это удобно, и нам хорошо, понимаешь, дорогой?» И для всех найдётся работа: и для Жанны и для Ивонны; Паскаль будет вести книги, а госпожа Меркадье не будет по-настоящему работать, но она даст тон всему заведению, оно тогда получит характер почтенный и светский…

Паскаль рассердился. Он сказал: «Нет!» Ивонна стала умолять. Он не хотел брать её жалкие гроши, рисковать ими и жить по существу на женины средства, сесть ей на шею, вот именно — сесть на шею… Он хотел сам зарабатывать и содержать своих родных. «Ну послушай, у тебя будет много работы, ты же будешь хозяином пансиона…» — «Нет, нет и нет». И он так разъярился, что Ивонна вся побледнела. «Что с тобой?» — «Ничего, ничего…» Она опустилась на стул и уже не могла говорить. Сердце… Пришлось ей признаться, что во время беременности сердце у неё несколько раз совсем сдавало, думали, что она не выживет. Доктор сказал, что больше ей нельзя иметь детей. Она это скрывала от Паскаля, боялась оттолкнуть его от себя…

Он безумно перепугался. Уступил ей в этой затее с пансионом. И таким образом открылся «Семейный пансион Звезда» заново отделанный, покрашенный и с видом на Триумфальную арку.

Жанна оказалась там в своей сфере. Она обожала толкаться среди людей, видеть новые лица, хорошо одетых, воспитанных мужчин. Из Булони она вернулась восемнадцатилетней барышней и очень похорошела в этом возрасте. Госпожа Меркадье довольно быстро приноровилась к своему новому положению, хотя сперва и немало покричала. Подумать только! Дочь аристократа и префекта д’Амберьо займётся коммерцией, отпрыск старинного рода Сентвилей станет хозяйкой гостиницы! Но очутиться после квартиры на Мэнском проспекте в «Пансионе Звезда»! Ради этого стоило принести кое-какие жертвы… А вскоре она уже стала видеть в постояльцах пансиона своих гостей, которых она пригласила пожить в её большом доме, вообразила себя хозяйкой великосветского салона. Вечером, после обеда, приятная беседа со столовниками и какие-нибудь светские игры. Азартных игр не допускалось. Не копаться в чужих делах, но следить, чтобы всё шло корректно. А кроме того, был маленький Жанно. Госпожа Меркадье уже позабыла, в какую ярость её приводила мысль о предстоящем появлении на свет ребёнка. А он вот появился, такой крошечный, беззащитный и такой обезоруживающий, с хрупкой головёнкой, на которой вместо волос растёт какой-то пух, какие-то шелковинки… «Странно стать бабушкой в сорок пять лет… Вот я уже и старушка!» И госпожа Меркадье с тревогой смотрела на себя в зеркало. О, если б она только пожелала, то многие мужчины… «Отчего бы вам, мама, не выйти второй раз замуж?» — спрашивала Ивонна. «Да что вы, я же не вдова! Развод? Ну что вы там выдумываете! А религия? Куда вы религию денете? Да и вообще, благодарю покорно, я слишком хорошо знаю, что такое брак. Пожила с одним мужем и хватит!.. Ещё другого переносить? Всё заново начинать? Покорно благодарю».