Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 125)

Жанна тоже не отличалась скромностью: она даже требовала от брата приданого, как будто Паскаль мог уже сейчас откладывать деньги с этой целью и за пять лет, когда сестра достигнет его теперешнего возраста, накопить достаточно для того, чтобы она купила себе мужа… Если Паскаль получал плохие отметки, она считала, что брат отнимает у неё часть приданого, и приходила в ярость. Как только он сдал экзамен на бакалавра первой степени, её претензии выросли — она увеличила сумму приданого и заявила, что выйдет замуж только за военного.

В то лето господин де Сентвиль скончался от припадка уремии; обветшалый замок, по которому в часы агонии его хозяина уже расхаживали кредиторы, был продан и перешёл в руки доктора Моро, поспешившего спровадить из Сентвиля Полетту с детьми и водворить там своих чахоточных пациентов, ибо санаторий, построенный на горе, был уже переполнен, больные заражали деревню своими плевками, а в Бюлозе люди мёрли как мухи от туберкулёза лёгких.

И больше уже не было летних каникул, не было рая в конце учебного года, таинственной горы, где росло столько малины, не было перед глазами необыкновенной панорамы, рождавшей у Паскаля мечты о будущей его судьбе, не было треуголок Наполеона, лежавших между ледниками и солнцем; был только Париж, тусклый, злосчастный город, и маленькая квартирка из двух комнат, передней и кухни, в конце Мэнского проспекта; мать и Жанна спали в одной комнате, а для Паскаля ставили раскладную кровать в гостиной, которая служила также и столовой и где ели (преимущественно консервы) около пианино, задрапированного штофом с цветочками, — это показывало, что обедневшие владельцы пианино не потеряли чувства собственного достоинства и ещё могут считаться людьми из порядочного общества. Словом, кое-как устроились благодаря оставшемуся после дедушки грошовому наследству, которое, однако, быстро пустили по ветру.

XXIV

Затем отдал богу душу епископ Трапезундский, скончавшись холодной дождливой осенью, и из признательности к покойному Паскаль присутствовал на бесконечных панихидах и прочих церковных службах. Вокруг семейства Меркадье родня постепенно таяла, так же, как и деньги, достававшиеся от них; на эти незначительные наследства, которые приходилось к тому же делить с кузенами, дядюшками и прочей роднёй (кстати сказать, из-за наследства дядюшки Сентвиля произошла ссора с Блезом д’Амберьо), семейство Меркадье всё же перебивалось, жило серенькой жизнью, поддерживая в себе бодрость надеждами на будущую карьеру Паскаля.

От епископа д’Амберьо досталось совсем немного, да ещё потеряли протекцию в «Христианской школе», и монахи-наставники вежливо объявили, что при переводе в старший класс они считают желательным, чтобы ученик Паскаль Меркадье возвратился жить в свою семью и пользовался бы только стипендией приходящих учеников; несмотря на то что в квартире на Мэнском проспекте негде было повернуться, Паскаль втайне обрадовался, так как в эту пору он впервые производил любовные опыты. Под различными предлогами он удирал из дому, чему способствовали слепота его матери и дурные отношения с сестрой, находившей мало приятного в его обществе. Школьные занятия от таких вылазок пострадали, но зато он приобрёл познания в науке наслаждения. У него было нечто вроде связи с женой коммерсанта, торговавшего автомобилями на проспекте Великой армии, и несколько мимолётных увлечений, причём партнёршами Паскаля иногда бывали некоторые приятельницы его матери, достаточно ещё молодые для семнадцатилетнего юноши. Так как у него совершенно не было денег, ему приходилось возлагать на женщин оплату их совместных расходов, и они платили охотно ради такого миловидного мальчика. Он вступил на этот путь совершенно незаметно для себя. Никто ему не говорил, как подобное поведение называется. К тому же в этом возрасте он был просто неотразим, и женщинам вовсе не хотелось читать ему наставления: они предпочитали целовать его.

И уж, конечно, не Полетта могла бы привить сыну должные воззрения на такие дела. Прежде всего Паскаль всё ещё был в глазах Полетты маленьким мальчиком, но если бы даже в её мозгу возник на мгновение подобный вопрос, она наверняка решила бы, что раз женщинам приятно бывать с её сыном, так пусть они и оплачивают связанные с этим издержки. Для неё нравственным принципом было то, чтобы Паскаль ей ничего не стоил. Дальше этого она не заглядывала, считала, что деньги всегда можно и надо брать. Вопреки этой философии куртизанок бедняжка, однако, не очень-то преуспела в жизни, но не потому, что отличалась большой щепетильностью или избытком благородства. Она с ужасом видела, что улетучиваются последние гроши. У неё была небольшая сумма денег, спрятанная в бельевом шкафу между рубашками, и она ежедневно брала оттуда понемножку. Она старалась не думать о том, что будет, когда её кубышка опустеет. Зачем думать? Всегда может случиться чудо. В общем, Полетта придерживалась политики страуса. Она старалась отсрочить катастрофу — продавала то бронзовую фигуру, доставшуюся ей от матери, то шкаф… Спустив ту или иную вещь, она чувствовала себя богатой и не стеснялась потратиться на какую-нибудь свою прихоть. Деньги недолго у неё держались. Раза два-три Паскаль пробовал образумить её. Она поднимала крик, возмущалась. Мальчишка вздумал учить мать. Да если она ничего и не понимала в денежных делах, то это лишь к её чести. Объяснения всегда кончались одинаково: Полетта запиралась в своей комнате и вытягивалась на постели, закрыв лицо носовым платком, смоченным туалетной водой, за которую она платила втридорога в английском аптекарском магазине на улице Мира, — о том, чтоб обойтись без этой воды, и речи быть не могло: пусть лучше есть будет нечего.

И пришёл наконец день, когда эта угроза уже не была пустыми словами. Как-то Паскаль вернулся из школы и застал мать в слезах: оказывается, она рассчитывала на Денизу, а Дениза уехала куда-то путешествовать, в доме нет ни гроша, буквально ни гроша, в ящике совершенно пусто. Даже не на что купить селёдки. Паскаль, который понемножку надувал мать, чтобы приобрести себе костюм, уже третий день носил свою обновку, и теперь ему было страшно стыдно, но в то же время он понял, что тут полумерами не обойдёшься. Несмотря на причитания Полетты и разыгрываемую ею трагедию оскорблённой матери, он тотчас же, за несколько месяцев до экзаменов на бакалавра второй степени, решил прекратить дорогостоящее и бесцельное обучение, потому что попасть в Политехнический институт или в Центральную инженерную школу, куда он сейчас якобы готовился, было делом весьма проблематичным, да ещё для этого нужно было трубить по меньшей мере год. С дипломом бакалавра по математике не заработаешь на кусок хлеба, и нельзя же надеяться, что до самых экзаменов будешь питаться манной небесной. Выбора не оставалось, ведь надо было всем троим есть каждый день и платить за квартиру; приходящую прислугу, слава богу, рассчитали, хотя госпожа Меркадье взывала к небу, проклинала новые времена, свою семью и жулика Меркадье и заявляла, что она лучше умрёт, чем будет сама стелить себе постель. После чего, поставив условием, чтобы ни слова не было сказано об этой последней степени падения, она принялась играть в хозяйство и рассказала всем, что она уволила прислугу, потому что нынешние прислуги, вы же понимаете, что… Не знаешь, кого допускаешь в свой дом, у всех парижских кухарок есть дружки, сущие сутенёры. Это, конечно, ещё не причина, но ведь просто можно заплесневеть от безделья, теперь везде принято самим обслуживать себя; кажется, в Америке это в большой моде, даже миллиардеры сами подметают пол у себя в спальне. И вот Полетта, вся в стиле Трианон 27, купила на первые же деньги, заработанные сыном, очаровательные переднички с нагрудником и принесла себя в жертву новомодному увлечению, очень, однако, напоминавшему восемнадцатый век, решившись на этот подвиг, потому что теперь уже нет больше замков, нет имений, нет слуг, достойных доверия, а есть Республика и надо жить по-современному.

За чашкой чая у своих приятельниц она говорила также, что нынче молодой человек из самого лучшего общества, должен подтвердить свои грамоты на дворянство, доказав, что он сумеет выбиться из нужды. «Вы ведь знаете моего сына Паскаля, не правда ли? Так вот, я сказала ему: дорогой мой мальчик, смелей бросайся в воду, не стыдись никакого ремесла, докажи, что ты мужчина. Будущее за self-made man 28. Вот ещё одна идея, которая пришла к нам из Америки! Рокфеллеры и Гульды начали свою карьеру мальчиками-лифтёрами, верно?»

Полетта, однако, не рассказывала, какую драматическую сцену она устроила Паскалю, когда он объявил ей, что нашёл себе место в оптовом магазине, торгующем искусственными цветами и перьями, на улице Сантье.

— Как! Поступил в лавку? Приказчиком? Да если б ещё в благородной отрасли торговли, — например, в книжную лавку или что-нибудь подобное… ну какие там ещё бывают…

Однако нужно было есть и спорить долго не пришлось. Для начинающего жалованье положили Паскалю неплохое — сто пятьдесят франков в месяц, с обязательным, однако, условием быть прилично одетым. Хуже всего оказалось то, что молодого приказчика должны были представить хозяину родители. Полетта чуть не умерла от ужаса. В конце концов она совершила эту церемонию. При этом она была преисполнена трагического величия и очень смешна. Паскаль готов был её убить, ведь ему пришлось вынести саркастические замечания хозяина и ядовитые усмешки других приказчиков, очевидно, знавших его историю. Отец одного из его школьных товарищей дал ему рекомендацию, по которой его и приняли на службу. Чтобы не тратиться на омнибус, он вставал в половине седьмого и пешком проделывал путь от Монружа до Сантье. Ему полагалось быть на месте в восемь без четверти, так как торговля велась оптовая, и представители разных фирм, перед тем как отправиться в турне, зачастую являлись в магазин пополнить свой ассортимент.