Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 122)
— Ну, а теперь что ты ещё выдумываешь? — спросила тётя Жанна.
— Я не выдумываю, а вспоминаю, — сказал Жанно. — Как ты передразнивала мужа Элоди: «Фу ты чёрт! Чёрт-те что!» и была тогда совсем как дурочка…
Хлоп! Оплеуха! Жанно не заплакал. Он только побледнел и стиснул зубы. Потёр себе щеку. Нет, оплеухой не заставишь его прекратить размышления о слугах, если ему хочется думать о них.
И он думает. Ну, конечно, они не такие люди, как мы. Вот, например, руки у них совсем другие. Жанно смотрит на свои ручки, на которых ещё есть ямочки. Никогда слуги не ударят Жанно по лицу, и как хорошо, что этого не случится. Ведь у них руки-то куда сильнее, крепче и твёрже, чем у нас. Вот поглядим, скажем, на лакея. Руки у него очень большие, ладонь почти плоская, и прямо, подумаешь, деревянная, а оказывается живая. А сколько на ней линий, да таких глубоких, словно трещины. И всегда на ней царапины, рубцы. Сверху рука мохнатая, красная, сухая. Ногти… Да уж ногти у него совсем не похожи на папины, у папы ногти длинные, красивые, аккуратно подстриженные, овальные, как миндалины, и белые, иногда чуть желтоватые. Нет, у лакея Пьера ногти плохо обрезаны, широкие и короткие-короткие, а под ногтями — траур. Каждый ноготь, наверно, сначала обломался, а потом уж его обкорнали. На левой руке у лакея на одном пальце ноготь совсем чёрный, даже смотреть неприятно. Этот палец прищемили дверью.
В конце концов Жанно не прочь, чтобы и у него был чёрный ноготь. Для разнообразия. А то все ногти одинаковые. И на мгновенье пришла было мысль прищемить себе палец дверью, чтобы он был как у лакея, но осуществить такую мысль… Нет уж увольте! Жанно не любит боли. Прямо даже странно, как он не любит боли!
И он смеётся, забыв о пощёчине. Тётя Жанна смотрит на него, сморщив нос.
— А сейчас ты воображаешь или вспоминаешь?
— Нет. Я сам себе говорю.
— И что же ты говоришь?
— Я говорю себе, что просто даже странно, как я не люблю, чтобы мне было больно.
Тётя Жанна пожимает плечами:
— Какой умник! Подумаешь! Да ещё и лгун к тому же. Все качества! Ну и ребёнок!.. Поздравляю…
Жанно ничего уж не понимает… Да и где человеку всё понимать? Особенно слова тёти Жанны: иногда она такую чепуху несёт.
XXII
«Леонтина всехняя прислуга, а Мария — моя собственная няня», — думает Жанно. Он мысленно произносит притяжательное местоимение
Леонтина некрасивая, но у неё умное лицо, а как посмотришь на Марию, сразу видно, что она глупа как пробка. И Мария тоже некрасива. Рост — самый ничтожный, даже Жанно это понимает, а сама круглая, как шарик. И глаза тоже круглые, губы толстые. Волосы чёрные и растут чуть ли не от середины лба, чепцов она не носит, — не то что Леонтина или Элоди. Когда ведёт Жанно на прогулку, то надевает шляпу — чёрное канотье.
Живёт Мария в хозяйской квартире, в каморке с окном во двор. Дверь в коридор оставляют открытой: если Жанно ночью проснётся, ему стоит только кликнуть Марию. Однажды Жанно и в самом деле позвал её, когда был болен. Мария спала как убитая. Пришлось три раза кричать: «Мария!» Уж этого ей Жанно никогда не простит. Так он и сказал бабушке и тёте Жанне. Три раза звал. Обе покачали головой: крепкий сон у этой девчонки.
В Марии главное не то, что она носит чёрное канотье, и не то, что она спит как убитая, и не так уж важно, что у неё обалделый вид. И не то важно, что она носит клетчатые кофточки из полушерстяной шотландки с заглаженными складками, выходящими из-под кокетки. И даже не то, что зовут её Мария, так же как пресвятую деву. И не важно, что это её настоящее имя, хотя у прислуги часто бывают ненастоящие имена, например, Леонтина на самом деле Жанна. Но когда её нанимали, то поставили обязательным условием: больше вас не будут звать Жанной. Из-за тёти Жанны. А то ведь постоянно будет путаница: крикнут: «Жанна!», а неизвестно кого позвали. И потом, что такое? Хозяйка называется так же как прислуга! Тётя Жанна ужасно бы расстраивалась.
Рот у Марии всегда открыт. Потому что нос у неё очень маленький, и ещё растут в нём какие-то полипы. Когда она спит, то делает носом хрр! хрр! Так говорит Полина. И Жанно задаётся вопросом: а сам он делает носом хрр! хрр! когда спит? Как бы это узнать? Невозможно. Но не это главное в Марии.
Главное в Марии то, что она итальянка, а Жанно терпеть не может итальянцев. Почему он терпеть не может итальянцев? Неизвестно. Он и никаких итальянцев-то не знал, кроме Марии. Но в тот вечер, когда тётя Жанна объявила ему, что его новая няня — итальянка, он решил ненавидеть итальянцев. Он был в ярости оттого, что выгнали его прежнюю няню. С тех пор он забыл её. Не мог даже припомнить, какая она с виду. Но новая няня — итальянка. И вот Жанно при всяком удобном случае говорит, что он терпеть не может зелёный цвет. Такой противный, такой гадкий цвет! Мария прекрасно знала, что таким образом высмеивали национальный флаг её родины. Она возражала: нет, зелёный цвет очень красив. Жанно презрительно вздёргивал плечи. Мария твердила: «Очень даже красиво, когда зелёный цвет». Тогда Жанно говорил: «Плохо сегодня подмели под кроватью. Вон там что-то зелёное виднеется…» Однажды Мария в ответ на такие слова расплакалась: «Не сердись, Мария, я ведь для смеху…» Нет, подумайте только, какая глупая.
Она прибирала комнату Жанно и свою каморку. Она смотрела за Жанно, одевала, умывала его. Она занималась починкой. То есть попросту говоря, шила. Целый день. На своего питомца, разумеется. Но и на бабушку, на Полину, на тётю Жанну. Раз в неделю Мария стирала бельё Жанно, а заодно носовые платки и прочую мелочь для всей семьи — не отдавать же всякие пустяки в прачечную.
У Марии была корзинка для рукоделия из блестящей соломки, а в корзинке на дне лежали всякие лоскутки, которые могли пригодиться для починки: обрезки фланели, бархата, шёлка и куски бельевого материала для заплаток. Ещё были у Марии большие ножницы и маленькие ножницы с круглыми кончиками, и ещё одни ножницы — острые, похожие на аиста. Детям не позволяют трогать ножницы.
За шитьём Мария пела. Песни своей родины. Понять ничего было нельзя, как в церкви за обедней. Жанно дал себе клятву никогда не учить итальянский. Так нечего и пробовать. «Очень жаль, — сказала тётя Жанна, — Марии следовало бы говорить с ребёнком на своём родном языке. Он бы и научился. Нам бы это ничего не стоило. А знать какой-нибудь иностранный язык всегда полезно. Даже итальянский…»
Итак, самым главным в Марии оказалось то, что она — итальянка и притом бледная, бледная, ни кровинки в лице, и что она сроду без зонтика не выйдет, — не доверяет парижскому небу, что она носит вышитый передник, не желая осрамить Жанно, что молится она бесконечно долго: всё читает, читает молитвы, и у неё есть чётки из красных бусинок, да ещё с образком — пресвятая дева с младенцем, и эти чётки благословил сам папа римский. Да-с, можете не сомневаться. Сам папа римский. Бабушка ужасно гордится своим знакомством с адмиралом Курто де ла Поз, а тут ей нос утёрли: она растерялась, когда узнала про папу. И даже сказала, что папа римский благословляет целые горы чёток. Оптом. Но это дела не меняет. Всё-таки он благословил Мариины чётки.
Папа римский, кажется, итальянец. Но это не наверное. А может быть, и бабушкин адмирал тоже итальянец. «Ну в таком случае жаль мне французские корабли».
Мария как раз вязала чулки для себя, хотя и не должна так поступать, не имеет права красть у нас время на свои дела, и ей заявляют: «Погодите, сейчас найдём для вас работу». Она рассердилась из-за кораблей. Сказала, что итальянцы с кораблями умеют справляться. «С парусными — да. А кто же говорит тебе о парусных кораблях. Да и вообще в Италии только и есть хорошего, что Везувий. Я видел его на большой картинке. Мария…»
— В чём дело, Жанно?
— Мария, достань мои картинки. Я хочу поглядеть на Везувий.
— Не приставай, я из-за тебя спутаю петли.
— Достань, я хочу поглядеть на Везувий…
На большой картинке изображён Неаполь, море, лодочки с красными парусами, а на первом плане — неаполитанские рыбаки с рыбами и с кораллами. В глубине — Везувий. Он дымится. Жанно смотрит на него почтительно.
Картинки лежат в деревянном сундуке. А сундук стоит в коридоре. Очень скучно и трудно что-нибудь доставать оттуда. На сундуке всегда целая гора картонок. Одному их не снять. Да ещё на нём стоят не только пустые коробки, но и картонки с вещами, которые надо возвратить в магазины. Вещи, которые надо возвращать в магазины, занимают важное место в жизни. Бабушке доставляют из больших магазинов разные её покупки, а она не все их оставляет у себя. То ей разонравится вещь, когда её принесут, то очень дорого стоит, то ей она уже не нужна, — например, боа: бабушка его разок надела, но боа оказалось ей не к лицу, а так как ярлычок с него не оторвали, то…
Когда идёт дождь, можно для развлечения смотреть картинки. Английские книжки-картинки с китайскими сказками, и та книжка, где головки сыра и пудинги нарисованы в виде живых людей, — с носом и ртом. Голивог и книга Бенжамена Рабье, альбомы с открытками — коричневый и синий, лото с картинками, азбука с картинками. «Мария, расскажи что-нибудь». Как бы не так, для неё это очень трудно, она не умеет ничего рассказывать. Сказки тянет, тянет, никак не может кончить. И ничего интересного не может придумать. «Был один старый господин, он, значит, жил во Флоренции, и у него было много, много часов, целая коллекция…» Ну вот, теперь стала разыскивать свой напёрсток. «Куда же я его девала?» Такой противный серебряный напёрсток с чёрными точечками. У Полины совсем не такой — золотой, весь в узорах. «Ах, вот он где! В мотках шерсти запрятался».