Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 117)

«С каких это пор Мария, моя няня, знает каких-то незнакомых людей? Наверное, это итальянец. Может, её папа?» Нет, если бы это был её папа, она бы с ним поцеловалась. И Жанно к себе она не подзывает. Ну так, значит, это её возлюбленный. У той няни, которая была перед Марией и которую выгнали, тоже был возлюбленный. Вот так же он приходил на проспект Булонского леса, когда она гуляла тут с Жанно, садился рядом с ней на скамью. Дома про это узнали. Какое у бабушки было тогда злое лицо. И у тёти Жанны тоже. «Мерзкая девка, какой позор, да ещё, чего доброго, подцепит всякие болезни! А ведь она целует нашего Жанно, подумайте только…» Словом, её выгнали.

Жанно ничего не имеет против того, чтобы выгнали и Марию. Но кто его знает, какая ещё будет новая няня. И он решает ничего не говорить дома про возлюбленного Марии. А они всё разговаривают вдвоём на скамье: возлюбленный смотрит на Жанно.

— Жанно!

Гляди-ка, позвала всё-таки. Жанно подходит с ведёрком, с лопаточкой, вид у него довольно лукавый.

— Жанно, поздоровайся с дядей. …Дядя знал вашу семью… давно, когда тебя ещё на свете не было.

Жанно говорит: «Здравствуй, дядя», а сам думает: «Вруша какая!» Потом говорит старому господину:

— Ты знаешь папу, и бабушку, и тётю Жанну? А почему же ты к нам никогда не приходишь?

Ответа старого господина он не слушает, — всё равно какое-нибудь враньё. А старый господин берёт его за руки и пристально смотрит на него. Сложение у мальчугана такое же, какое было когда-то у Паскаля, только Паскаль был крепче. Глаза совсем другие. Должно быть, у матери были такие глаза… Говорят, она умерла. Впервые он думает о женщине, которая дала счастье его сыну, а потом ушла из жизни совсем молодой… Какая скромность! После неё остался вот этот малыш, в котором он находит теперь какие-то свои черты…

— Ты про что думаешь? Ты умеешь играть в новую игру?

Малышу, верно, надоело молчанье, и он заговорил. Жанно. Они называют его Жанно. Пьер никогда не любил уменьшительных имён. Ему вспомнилась та женщина в Монте-Карло, которая называла его Джонни… Жанно — значит, его имя Жан.

— Слушай, Жан, хочешь сесть ко мне на колени?

Жанно милостиво соглашается. Некрасивый у Марии возлюбленный, но ведь старые всегда некрасивые.

— Дядя, ты, верно, очень старый?

— Очень старый?.. Да, уже не молодой. А почему ты это говоришь?

Маленькое существо егозит, шевелится, сидя верхом у него на коленях, лёгкое как пёрышко, ну просто как пёрышко. В детском личике всегда поражает чудесная кожа, такая гладенькая, нежная, чистая…

— Ты такой некрасивый, должно быть, очень, очень старый…

Странно, почему это так неприятно слышать? Приходится проглотить обиду. Долго ещё этот ребёнок будет изрекать горькие истины? Малыш продолжает:

— Когда люди делаются старые, они умирают… Всегда так… А ты скоро умрёшь?

Мария сердится.

— Жанно! Так нельзя говорить.

— Ох ты! — возражает Жанно. — Ты зачем заступаешься за своего возлюбленного? Очень любишь его, да?

«Возлюбленный» и Мария переглядываются. Мария смущена. Меркадье благодушно посмеивается. Право, не жаль пяти франков, которые он дал этой девчонке.

— А ты, милый Жан, кого больше всех любишь?

Жанно сразу сделался серьёзным. Над таким вопросом надо поразмыслить. Затруднительный вопрос. Жанно прижимает маленький подбородок к шее и мотает головой. Не сразу даёт ответ. Он думает о Христиане. Но ведь старый господин не о том спрашивает. Лучше всего было бы сказать: «Марию люблю». Но ведь это враньё. А всё-таки придётся соврать немножко. Нет, не надо. И Жанно отвечает:

— Папу люблю… вот… И ещё Доротею.

— Кто это Доротея?

— Доротея? Доротея Ма-не-ску. У нас такие дамы живут, называются Ма-не-ску.

— A-а! А папу ты очень любишь? Почему?

— Потому что он красивый.

Меркадье смотрит на маленького человечка. Скажите пожалуйста, любит отца за то, что он красивый. Пьер никогда не думал, что его сын Паскаль вырастет красивым.

— А бабушку любишь? — спрашивает он.

— Бабушку?

Мальчик не отвечает. Покачивается. Мария не выдерживает:

— Ну, что же ты, Жанно? Ведь ты же любишь бабушку!

— Я люблю её целовать, — говорит Жанно, — это дело другое.

Меркадье даже вздрогнул. Ребёнок сказал ужасную истину. Разве не в этом была тайна их жизни, — Полетты и его самого? Ему хочется сейчас взглянуть глазами этого ребёнка на Полетту, на Жанну, на весь тот мирок, от которого он бежал.

— А тётю Жанну ты любишь целовать?

— Нет. Она не мягкая. Бабушка такая мягонькая и старая… И потом у неё пудра есть, и ещё она из красивых пузырёчков на себя брызгает. Очень хорошо пахнет. А тётя Жанна… Я не люблю тётю Жанну…

— А ведь вас зовут одинаково.

— Какой ты глупый, дядя. Она же моя крёстная!

— А крёстный у тебя есть?

— Нет. Был крёстный… только он больше не приходит…

— Не приходит?

— Да. Он был папин друг. И хотел с тётей Жанной жениться. А потом все стали кричать. Он и расхотел…

— А мама? Жан, ты помнишь маму?

Жанно покачивается и молчит. Он не любит, когда его спрашивают о маме. Откровенно говоря, у него нет никаких воспоминаний об умершей, и это ему кажется унизительным. Ведь это просто глупо, не знать, какая у тебя была мама. Правда, у папы есть фотографии… А как им верить, этим фотографиям, на них люди совсем другие. Вот, например, Дениза, бабушкина подруга, так она на всех фотографиях на сто лет моложе, чем на самом деле! Другим детям Жанно иногда говорит, что его мама была очень, очень красивая, и у неё всегда в руках были цветы, но ему просто нравится так говорить, а теперь он не хочет врать, или уж надо выдумать что-нибудь необыкновенное, красивое, вроде сказки, — он любит сочинять сказки, — такое, чтобы всё было волшебное и чтобы можно было самому себе верить…

— А знаешь, — быстро тараторит он, — у нас дома бегают маленькие, маленькие лошадки, — в стенах бегают, под обоями, совсем маленькие и все разные: белые, рыжие, вороные — всякие, а на них скачут жокеи в атласных курточках, и у них в руках такие, знаешь, хлысты, как будто они хотят играть на скрипке…

Пьер Меркадье старается представить себе семейный пансион, который содержит его сын Паскаль. Он видел этот дом с фасада, на котором начертано золотыми буквами: «Семейный пансион Звезда». Как же это произошло? Какое сцепление нелепых фактов привело к тому, что мальчишка-проказник, весело игравший в Сентвиле, стал учтивым хозяином гостиницы для иностранцев, приезжающих познакомиться со столицей Франции, взрослым мужчиной, у которого на руках мать, сестра Жанна и вот этот малыш… Любопытно, говорили когда-нибудь Жанно о его дедушке? Воображаю речи Полетты при её дворянском чванстве и несомненной ненависти к беглецу. Хорошенькую, верно, историю выдумала Полетта на потребу посторонним людям.

— А дедушка? Есть у тебя, Жан, дедушка?

— Дедушка есть, — отвечает Жанно. — Только он в Америке.

Ну вот. Всё кончено. Всё, что было когда-то, вся эта жизнь, весь этот мирок, всё перечёркнуто, стёрто, забыто всеми, — не осталось никаких его следов даже вот в этой кудрявой головёнке. А какой он бледный, их Жанно! Городской ребёнок. Вдруг малыш начинает играть: «Но, но! Лошадка! Опрокинь меня, дядя, опрокинь!» И Пьер опрокидывает всадника.

— Извините, мосье… — говорит Мария. — По воскресеньям мы недолго гуляем, потому что у хозяйки бывают гости к чаю, и она желает, чтобы Жанно был там…

Меркадье ставит мальчика на землю. Жанно будет умницей, правда? Не надо рассказывать дома про старого господина, а то няню опять будут бранить. Обещаешь? Ну, раз обещаешь, всё хорошо. Чем тебя угостить?

— Коврижкой.

Ответ был дан без колебаний. Рядом сидит на скамье торговка, поставив на землю свою корзину, обтянутую изнутри белой скатёркой, — продаёт вафли, сдобные булочки, коврижки и палочки лакрицы… Жан любит только коврижку. Вафли какие-то пыльные.

Пока торговка отрезает кусок красивой, золотистой, свежей коврижки, такой же мягкой и пухлой, как вкусные бабушкины щёки, Жанно стоит, держась за руку старого господина. «Что надо сказать?» — спрашивает Мария. Жанно знает, что надо сказать спасибо. Но это очень надоедает говорить. И, когда Мария спрашивает, что нужно сказать, на Жанно находит вдохновение. «А знаешь, дядя, ты уж не такой старый…»

Пьер Меркадье наклоняется и целует ребёнка. Такое маленькое, слабое существо, но обладающее огромной силой… Юность, жизнь… Жанно что-то бормочет ему на ухо. «Что ты говоришь, карапуз?» Жанно тянет за юбку Марию и говорит громче:

— Ну же, Мария, поцелуй своего возлюбленного!

И они отправляются в путь. Меркадье смотрит им вслед. Странный ребёнок, похожий на Паскаля, похожий и на деда… Идёт себе, покусывая резинку от соломенной шляпы с полями, из-под неё выбиваются локоны, длинные, как у девочки, одет в матросский костюмчик с короткими штанишками, в носочках, икры голые. Они отходят всё дальше. Жанно держится за руку няни, а она такая смешная, кругленькая, вся в чёрном, в шляпе «канотье», торчащей на макушке головы, на уложенных корзинкой косах.

Какому же чувству повиновался он, прибежав сюда поглядеть тайком на сына своего сына, на это удивительное продолжение истории собственной жизни? Он и сам не знал, почему пришёл. В последние дни он чувствовал себя плохо… Может быть, страх смерти привёл его сюда… может быть, скука…