Луи Арагон – Базельские колокола (страница 56)

Это деспотичное в своей беспомощности существо, почти личинка, улыбнулось Катерине, а может быть и не ей, потусторонней улыбкой, задевшей какой-то самый незащищённый уголок сердца Катерины. Молодая женщина робко тронула пальцем комочек, который ещё не служил ребёнку кулачком. И вдруг ребёнок заплакал. Мать извинялась, качая этот свёрток отчаяния, из которого вырывались крики. Она села, расстегнулась и успокоила свой кусочек будущего уже увядшей, — хотя ей не было тридцати лет, — но белой, как дюны Берка, грудью, наполненной молоком, материнской нежностью, материнской болью. Ручка ребёнка спокойно легла на грудь, в то время как в него снова вливалась кровь матери. Он сосал грудь; взгляд его глаз, казавшихся такими огромными на безволосой головке, остановился на Катерине, а рот не прерывал своей жадной работы.

Катерина, сама не зная почему, долго думала об этом ребёнке.

В тот день, когда объединение профсоюзов и федерация транспортников в Париже опубликовали призыв к солидарности с шофёрами такси и в сердце родилась надежда на всеобщую забастовку, в Берке анархисты организовали митинг против недавних арестов в связи с делом бандитов в автомобиле: сотрудники газеты «Анархия» Кибальчич и Риретта Метрежан были арестованы 31 января, типограф Де-Буэ — 28 февраля, позже — Дьедоннэ и две женщины. Одна из них — подруга Дьедоннэ — была находкой для всей прессы, потому что её звали Красной Венерой (сами понимаете!). У Катерины был длинный разговор с железнодорожником Бартелеми Бараем, кочегаром железнодорожной компании «Берк-Пляж — Пари-Пляж». Она всё-таки лучше ладила с анархистами, чем с социалистами. Она с горечью думала о Викторе.

На следующий день она села в парижский поезд, просто так, беспричинно, как она поступала обычно. В поезде её главным образом занимала грандиозная реклама «Пюлсокона д-ра Макора». Этот новый мессия свалился в Париж с американского неба со всеисцеляющим вибрирующим аппаратом. В особняке, обставленном с роскошью, под стать африканскому царьку, жил исцелитель, и все страдания столицы стекались к нему.

На скамейках бульвара Гаусман чудесно исцелённые болтали между собой. Вошедшие в особняк паралитики выходили оттуда, танцуя, ломая о колено костыли на глазах у собравшихся зевак. Новый Лурд 23 со всей пышностью науки и со всем престижем небоскрёбов и миллиардов.

Виктор Дегенен был на бирже труда, когда Катерина зашла за ним на улицу Каве. Поездка в метро от Шамперэ до площади Республики показалась ей дольше, чем дорога от Берка до Парижа. Она не заходила на улицу Блез-Дегофф, и у неё в руках был чемодан. Виктор обратил на неё мало внимания. Забастовщики приносили последние известия. Как быть, спрашивал один, стачечные пикеты в его гараже уже три дня не существуют. На бульваре Орнано закидали камнями машину. Такси из гаража Шаронн опрокинули на углу улицы Огюста Барбье и улицы Фонтен-о-Руа, и полицейский арестовал одного забастовщика. Ребята его отбили, исколотили фараона, и когда он схватился за револьвер — обезоружили его. Подоспевшего второго фараона постигла та же участь. Сто восемь дней забастовки…

Катерина и Виктор пошли вместе обедать. В этот вечер, хотя была суббота, военного шествия не предполагалось, потому что на следующий день в Венсенн готовился грандиозный парад, и парижский гарнизон берёг для этого случая своих солдат и музыкантов. Виктор много говорил об этих субботних шествиях под трубные звуки. Всё-таки шовинизм в стране разрастался, демонстрации на площади Согласия перед статуей Страсбурга повторялись всё чаще. Эта сволочь Мильеран безостановочно требует новых военных ассигнований. То для артиллерии, то для авиации. Что они там готовят?

Катерина смотрела на Виктора. Он ел салат. Она думала о маленьком племяннике Мелани. А Виктор на неё так и не взглянул ни разу! Она с некоторой горечью говорила, говорила. Но всё-таки он вдруг положил вилку и уронил в масло листок салата.

— Ну, как, — сказал он, — настроение лучше?

Он посмотрел на неё и увидел, что глаза её полны слёз.

Должно быть, он не понял, но в голосе его была симпатия:

— Как со здоровьем, плохо?

— Нет, ничего, — сказала она. — Здоровье… Понимаете, Виктор, я себя как-то странно чувствую все эти дни, оттого что я видела ребёнка, совсем маленького. Странно. С тех пор я чувствую какую-то пустоту. Это глупо, но я ничего не могу поделать! Я всё время об этом думаю…

Наступило молчание, слышен был только звон тарелок. Они были одни в маленьком ресторанчике на бульваре Мажента. Около кассы на коленях кассирши мурлыкала кошка. Официант завёл пискливый патефон.

— Почему вы не выходите замуж? — заговорил опять Дегенен, заказав камамбер.

— Замуж!

Она заговорила своим певучим голосом. Только мужчине может прийти в голову такая мысль! Выйти замуж, успокоиться, так, что ли? Виктор сочувственно пожал широкими плечами:

— Знаете ли, когда я говорю замуж, это ведь ничего не значит… Но почему бы вам не завести ребёнка, раз вам этого хочется? Уж если женщине хочется ребёнка, то тут ничего не поделаешь. Кстати, Жаннетта в положении.

Принесли камамбер. Совсем неважный камамбер.

— И мы решили обвенчаться. Приходится — ради ребёнка. Формальность.

Катерина была против формальностей. Но ведь не станет же она спорить с Виктором. Он ещё может подумать, что она ревнует и оттого против брака. Она всё-таки не утерпела и сказала несколько горьких фраз.

— Кофе можно выпить в другом месте, — заявил Виктор.

Они бродили по Большим бульварам. В это время там было довольно тихо, люди уже набились в театры. Около ворот Сен-Мартен Виктору вдруг захотелось зайти в «Парк-Кермесс» 24. Там толпились мелкие служащие, молодые рабочие, девушки. Возле силомера какой-то моряк показывал окружавшей его толпе свою силу. Каждый раз, как он ударял кулаком по кожаному животу автомата, глаза его освещались и звонил победный звоночек. Дегенен веселился. Под конец вечера они попали в какой-то тесный погребок около ворот Сен-Дени. Ловкий хозяин выгадал место, земля была здесь очень дорога.

— Один чёрный кофе и один с молоком, — заказал Виктор, уже знавший привычки Катерины. Официант, подымая поднос, зычно крикнул: «Налейте два, один — без ничего!», а Катерина смотрела на кулак Виктора на столе. Он тоже мог бы зажечь глаза автомата.

Она говорила о своём одиночестве. Во-первых, Берк… но не в Берке дело. Жизнь. Это влечение к рабочим, и непреодолимая грань между ними. Она не виновата. Семья, близкие, среда, что она имеет общего со всеми этими людьми?

— С кофе ничего пить не будете? — спросил официант, наливая кофе.

— Дайте рому, что ли, — сказал Виктор. Он покачал головой. Он верил ей. Всё так и есть, как она рассказывает. Она бы хотела. А между тем…

— Главное — это что вы ни черта не делаете. Знаю — здоровье… Но всё-таки. Во-первых, когда ничего не делаешь, то скучаешь, к примеру я: если б не приходилось заниматься забастовкой, я бы не мог выдержать забастовки.

Катерина чувствовала, как в ней растёт горечь. Что это за страсть к работе, говорила она. Раб, влюблённый в свои цепи, в свой хомут. Виктор объяснял. Нет, это нормально. Он любит то, что даёт ему возможность существовать. Он ни за что на свете не хотел бы сидеть без дела. Дерутся не за то, чтобы уничтожить работу, но чтобы уничтожить праздность. Они не хотят подыхать от работы, но они вовсе не хотят не работать. Да и не в этом дело. Дело в том, что труд именно и отдаляет Катерину от рабочих и работниц. Пока она не согласится нести свою долю в общем труде, до тех пор она будет чужой в среде, где каждый зарабатывает свой хлеб.

— Согласиться, — сказала Катерина, — нести на себе проклятие труда…

— Это ещё что? Проклятие! Чьё проклятие? Господа бога? Адам, Ева, змий и прочая белиберда? Это христианское понятие, то есть понятие для бедных, ведь богатые-то не очень чувствуют на себе проклятие.

Да, Катерина напрасно не работает. Как все. Или же не надо жаловаться, что она не такая, как все. Что она там болтает об эксплуатации женщин! Это вовсе не правильный путь к раскрепощению женщин — ничего не делать. Именно таким образом они оказываются во власти мужчин. Это буржуазная идея. Все женщины должны работать. Зарабатывать на жизнь и не зависеть от мужчин.

— Я не завишу от мужчины.

Она сейчас же пожалела, что сказала это. Нетрудно, конечно, быть независимой, ежемесячно получая перевод из Баку. Она ещё больше смутилась, почувствовав, что, возмутившись, выдала себя. Виктор великодушно продолжал разговор, как будто она ничего не сказала. В мире, каким он его себе представлял, настоящее равенство мужчины и женщины должно быть основано на равенстве в работе. Государство создаст учреждения, которые будут поддерживать это равенство, подрываемое материнством, — оно будет заботиться также и о старости. Когда женщины начнут работать на производстве, можно будет сократить рабочий день. Виктор уже забывал Катерину, перед ним разворачивалась грандиозная мечта: рабочие продолжали существовать, но быть рабочим становилось делом чести.

Они расстались часов в десять. Дома Катерина застала госпожу Симонидзе в халате, — она раскладывала пасьянс. Катерина сняла шляпу и, присев на персидский диван, у открытого чемодана, смотрела чужими глазами на стены и мебель квартиры.