Луи Арагон – Базельские колокола (страница 55)
В субботу, 24 февраля, Париж засыпал под звуки «Сиди Брагим» и «Лотарингского марша». Военные шествия имели большой успех.
XV
Башеро выпустили из тюрьмы в конце месяца. Ещё не залеченная голова болела. У него бывали головокружения. Доктор уверял, что это пустяки, — может быть, и действительно ничего серьёзного не было… Приговорённый по полицейскому протоколу, Башеро попал сначала в Сантэ, а потом в Френ 21. Почему его гоняли? Спрашивать не имело смысла. Но именно тогда у него были сильные боли в голове. Раненый великан стонал, как ребёнок.
Когда он оказался на улицах Парижа, 29 февраля, он первым долгом стал искать глазами такси. Такси бегали, но с карточками профсоюза, свидетельствующими о том, что шофёры платят ежедневный налог. Значит, забастовка продолжается. Куда идти? Как вернуться в гостиницу? Ему нечем заплатить за комнату. Вещи его остались там. Башеро не был женат, и у него не было никого, кто позаботился бы об оставшихся вещах.
Между тем он не был одинок: товарищи, биржа труда. Прямо туда идут те, которые выходят из тюрьмы. Меркюро именно это и говорил. Подполковник занимался организацией военных шествий. Правительство придавало большое значение этим прогулкам под музыку. Следовало вернуть армии престиж, подорванный антимилитаристами в заговоре с муниципальными властями. Зло проникло в самую армию (офицеры-масоны проповедовали солдатам неповиновение. Восхитительно!). Специально назначенные люди разрабатывали программу шествий и их проведение в жизнь. Меркюро это дело очень интересовало: каждую субботу у него было впечатление, что он устраивает праздник. Он объяснил Елене, что́ такое это нововведение — биржа труда: цитадель анархии, антипатриотизма, генеральный штаб саботажников. «Если б нам дали свободу действий, мы бы живо очистили это разбойничье логово!» Одна из идей Меркюро состояла вот в чём: каждую субботу войска с музыкой должны дефилировать по улице Шато-д’О 22 или по крайней мере по бульвару Мажента. «Надо, чтоб бандиты слышали наш барабанный бой! Нужно, чтобы патриоты привыкли к мысли, что враг находится именно здесь!»
В предыдущее воскресенье в Леваллуа, на углу улицы Жид и площади Валлье, в такси, управляемое двумя штрейкбрехерами, попал камень. Кругом было много народа, но шофёры вылезли из машины и набросились на двух рабочих, не имевших никакого отношения к происшедшему: это были гости со свадьбы, из трактира рядом, на улице Жид. Другие гости вмешались, и шофёры, чувствуя, что сила не на их стороне, бросились бежать, предварительно разрядив револьверы в толпу. Юноша девятнадцати лет, раненный в живот, упал на асфальт.
В понедельник во время митинга на бирже труда возмущение забастовщиков приняло угрожающие размеры: что ж это такое, теперь лисицам выдают оружие! С возмущением произносили имя директора общества, раздававшего револьверы в гараже. Кто-то требовал его адрес. Руководство профсоюза волновалось: жизнь становилась всё труднее для забастовщиков, возникали трения с работающими шофёрами, так как пришлось повысить каждодневное отчисление в фонд забастовщиков до шести франков, всё это могло вызвать бурную реакцию. Фиансетт огласил анонимные письма, угрожающие взорвать дом профсоюзов на улице Каве. Правда, предположения газет по поводу дела о бомбах в гаражах оказались одно за другим негодными. Все провокации проваливались. До сих пор. Но что-то будет завтра?
Завтра — это тот самый день, когда госпожа де Леренс с Гюи шли под вечер через Тёрн к его друзьям, маленьким Скрябиным, после занятий в лицее Карно. В этот день на площади Гавр из автомобиля, в котором сидели трое мужчин, раздались три выстрела. Был убит полицейский, собиравшийся остановить машину. Потом машина, как метеор, пронеслась через Париж и скрылась, пока преследователей — случайных и полицейских — останавливали неожиданные препятствия: какая-то женщина как дура бросилась под беговую машину, реквизированную двумя полицейскими. У неё было сломано ребро, но Бонно, Гарнье и Ремон-Учёный исчезли, испугав по дороге вдову капитана де Леренс.
Бездарность полиции была слишком очевидна, необходимо было немедленно принять меры; тем более что ночью бандиты ограбили кабинет нотариуса в Понтуаз. Вот почему в среду арестовали Буэ и Диедонне, и кассир Каби, жертва улицы Орденер, послушно узнал в последнем грабителя; оставалось только поздравить полицию.
А бандиты продолжали быть на свободе.
В правительственных кругах считали, что последние события должны послужить уроком. В консорциуме такси Жозеф Кенель встретил всеобщее сочувствие, когда заявил, что наглость анархистов требует применения в стране чрезвычайных мер. Докладчик по бюджету в муниципальном совете Парижа, маститый господин Доссэ, требовал основания в столице «особого Сюртэ».
«Полиция должна предупреждать события, — писал он. — Я хочу этим сказать, что полицейские, на которых лежит анонимная и благородная миссия общественной охраны, должны были бы жить жизнью преступников, входить в организации деклассированных личностей и бандитов, принимать участие в задуманных „делах“, изучать с теми, которые их задумывают, шансы на удачу и неудачу. Мне небезызвестно, что в парижском Сюртэ есть такие тонкие и ловкие полицейские, которые довольно усердно занимаются описанной мною деятельностью. Но…»
Жорис де Хутен читал эту статью Марте в маленькой гостиной пансиона. Он расхохотался:
— Этакий шутник этот Доссэ! Как будто вчерашние аресты, например, не доказывают с абсолютной точностью, что его «особое» Сюртэ уже существует! И так уж говорят, что полиция приложила руку к последним покушениям, зачем же наклеивать ярлык! Мало, что ли, бригады анархистов? Уже синдикалисты и социалисты чуть что кричат — провокация! Почему бы заодно не основать в префектуре отделение провокаторов с вывеской на дверях?
— Друг мой, — сказала Марта, — ваш кофе остынет.
Странный этот день — 29 февраля! С утра до вечера люди думают о редкостном високосном чуде: это как бы каникулы в их жизни, время, украденное у смерти. Год скачет на одной ноге, точно школьник. Но это чувство бывает не у всех. Есть дела, которые не останавливаются даже в воскресенье, не правда ли? Примерно без двадцати семь, в это самое 29 февраля, у Восточного вокзала механик Гудар и шофёр Патриа (последний только два дня тому назад приехал в Париж, и его тут же посадили за руль) обратились за помощью к полицейским Жуанену и Перришо.
Забастовщики, выходившие из биржи труда и направлявшиеся по бульвару Мажента, в сторону Барбес (человек двести), закидали их камнями. Почему Гудар и Патриа торчали у выхода из биржи труда — этим полицейские не поинтересовались. В сущности им не причинили никакого вреда, и спрашивается, зачем они повезли в своём такси обоих фараонов на перекрёсток Барбес и там ещё прихватили полицейских Моро и Ребияра? После чего они все вшестером вернулись на бульвар Барбес и поехали мимо забастовщиков. Поравнявшись с первыми рядами, они замедлили ход с таким расчётом, чтобы Патриа успели узнать. Может быть, новичок шофёр испугался? Он резко повернул руль и налетел на трамвай «Клиньянкур — Бастилия». Здесь такси окружили. Полетел мусор, комки грязи, какие-то обломки. Полицейские присоединились к драке.
Как это случилось, что кто-то выстрелил перед рестораном на бульваре Шапель, номер 26? Это никогда не было установлено. Но по этому сигналу полицейские стали все вместе стрелять. Товарищи уносили раненых. Провокатор, но где он? Забастовщики, вероятно, нашли бы его, несмотря на смятение и драку. Но полиция арестовала какого-то человека: полицейского в штатском. После оказалось, что это с их стороны была простая ошибка.
Проезжавшее такси отвлекло внимание забастовщиков. Лисица! Все бросились за ней, стремительно, как вытекающая из ванны вода, когда вынимают пробку. Человека тут же выбросили из машины. Полицейский Моро хватает за горло забастовщика, который это сделал. Булыжник попадает в голову полицейского, и тот отпускает свою добычу, камни падают дождём.
Арестовали первого попавшегося, человека с забинтованной головой: рецидивиста, шофёра Башеро, только что вышедшего из Френ и теперь вернувшегося туда.
XVI
В зимнем Берке Катерина медленно залечивала свои нравственные раны. Морской ветер, дождь, песок дюн…
Медицинские предсказания, так омрачавшие её жизнь, не оправдывались. Выздоровела ли она? Во всяком случае, болезнь затаилась, приняла безобидную форму. Лёгкие зарубцевались, если верить берковскому доктору. Хотя он тут же поспешно прибавлял: «Но я вам всё-таки советую воспользоваться пребыванием здесь, чтобы ваши лёгкие окрепли…»
Всё кругом засыпало. Даже ненависть четы Безедье, казалось, зазимовала в смежной вилле. Мелани хлопотала, окружая свою барышню всяческим вниманием. Раз как-то она привела с собой сестру и зятя, шахтёра из Анзен, приехавшего в Берк на воскресенье, чтобы посмотреть на хозяйку Мелани. Зять был этаким здоровым, северного типа, парнем: в нём было что-то общее с Виктором Дегененом, и у Катерины защемило сердце. Жена его была похожа на Мелани, только покрупнее, истощённая жизнью при шахте и материнством. Она держала на руках грудного ребёнка. Это пищащее крошечное создание старалось ещё не разжимавшейся ручонкой схватить убогие солнечные лучи февраля.