Луи Арагон – Базельские колокола (страница 35)

Она думает о сестре, об осторожной жизни сестры. Елена лечилась, и ещё сейчас её муж следит за тем, чтоб она не утомлялась. Меркюро… Катерина представляет себе свою жизнь с Жаном, наподобие жизни сестры. Конечно, Жан человек другого рода, чем её зять. Но в конце концов — он тот же Меркюро, только более высокого сорта. К чему? Теперь всё должно так быстро кончиться. В детстве шесть месяцев кажутся целой жизнью. Как она, бывало, каждый год прощалась с летом! А теперь… два года! Нет, об этом даже не стоит говорить. Два года! Ничего не успеешь ни увидеть, ни сделать. Два года. Этого слишком много или слишком мало. Что за эти два года изменится на свете? Ничего. Покинуть всё, не увидев, что будет дальше.

В «Китайском павильоне» играли вальс. Подозрительные тени качались под соседними деревьями. В прошлом месяце как раз на этом месте кого-то убили. Катерина хорошо помнила подробности, газеты с удовольствием их размазывали. На жертве была шляпа цвета шампань, со светло-голубыми перьями. Проститутка, должно быть. У неё вырвали из рук сумку. Музыка заглушала крики. Катерина думала о том, что сказали бы Меркюро, если б её здесь сегодня убили.

Какой-то тип подошёл к ней совсем близко. У неё немного закружилась голова. Она оценивала его. Сутенёр, что ли. Двадцать три, двадцать четыре года, ослепительные зубы, панама, огромный галстук в полоску. В общем, очень хорош собой. Как раз то, что требуется некоторым. Её испугали не его похабные, отрывистые слова, не ясность его предложения, похожего на приказ; она бросилась вдруг к фонарю, к свету, просто оттого, что он дотронулся до неё, вместо того чтобы обнять.

Он пошёл за ней. Тени двигались взад и вперёд. Очень старая проститутка покачивалась при свете фонаря. Навстречу шла странная пара, Катерина обратила внимание на женщину, она была очень накрашена. Сутенёр нагонял Катерину. Ей не было страшно. Но ей не хотелось сцены. Она боялась шума.

Вдруг свистки разорвали ночь. Побежали какие-то люди, женщины спасались по дорожке, идущей от аллеи Акаций к воротам Дофина. Человек, шедший возле Катерины, как в воду канул. В один момент на мостовой оказалось человек тридцать оцепленных полицейскими. Облава.

Первое, о чём Катерина подумала, были Меркюро. Хорошенький скандал в перспективе. Испуганное и кудахтающее стадо женщин толкалось вокруг неё. Полицейские в штатском и в форме сгоняли в кучу весь этот загнанный скот. Некоторые, уже стреляные, для порядка вяло спорили: «Отпустили бы, чего уж там?» Брань, хлопанье по ляжкам. И тут же мужчины с блуждающими глазами, с позором завтрашнего дня на лице, парочка заикающихся застигнутых врасплох педерастов.

Один из бригадиров подошёл к Катерине: «Живей! Поворачивайся! Кто такая? Новенькая?» Он игриво схватил её за локоть. «Вы делаете мне больно, вы ошибаетесь…» Она чувствовала, что спорить бесполезно. Тем более что вынырнул тип, пристававший к ней под деревьями, — осведомитель, должно быть, — и докладывал: «Она ко мне только что приставала, я её сразу признал, и конечно, без билета».

Гадина! Катерина не удержалась, крикнула:

— Он врёт!

Дело приняло плохой оборот. Полицейские окружили её. Тут чей-то спокойный голос произнёс за ней:

— Это ошибка, господа, мадемуазель была со мной…

Парень в панаме хихикнул. Бригадир цыкнул на него. Катерина узнала говорившего: это был тот самый человек, которого она встретила с накрашенной женщиной. У человека было бритое, болезненное лицо, очень бледное, с тонкими губами; он был довольно изысканно одет и опирался на палку.

Бригадир и все остальные полицейские его, по-видимому, знали. Тем не менее он вытащил из кармана визитную карточку, как будто происходил какой-то светский приём. Ведя женщину под руку, он подошёл к Катерине. У женщины были чёрные волосы и трагическое выражение лица. Очень красивая. Рука человека в перчатке, маленькая для мужчины, легла на руку Катерины. Женщина увлекала её за собой, говоря певучим голосом:

— Пойдёмте, дорогая, не бойтесь, они вас не тронут. Не правда ли, господа?

Полиция расступилась перед ними; они удалились, уводя Катерину, — вслед им из толпы женщин полетели ругательства.

Сначала они шли молча. Они уже подходили к воротам Дофина, когда Катерина смущённо начала благодарить.

— Останьтесь с нами, — сказала женщина, — пока мы выйдем из леса.

Они пошли вместе. Около станции Окружной железной дороги Катерина остановилась:

— Простите меня, вы были так любезны… ведь вы ничего не знаете… Но я сегодня совсем не могу говорить. Не знаю, как вам выразить…

Женщина приблизила к ней своё лицо с огромными подведёнными глазами, от которых казались ещё белее её зубы.

— Вот и выразите, согласившись зайти к нам выпить стакан вина. Мы живём совсем рядом.

В Катерине поднялось что-то смутное. Она была сердита на то, что приняла их вмешательство за человеколюбие. Сердита на себя. Она смотрела на него и на неё. Богатые люди, конечно. Под светлой фетровой шляпой мужчина казался странно старообразным. Правда, бледность его объяснялась пудрой. В женщине были какая-то жадность и отчаяние. Казалось, они оба, держа друг друга под руку, ждут её ответа, и в их настойчивом молчании было что-то молящее. Ночь была жаркая, и из-за деревьев долетала приглушённая музыка оркестра «Китайского павильона».

Катерина почувствовала какое-то отвращение к самой себе. В чём дело? Откуда у неё вдруг эта идиотская точка зрения благовоспитанной девочки? Зачем этим людям было вызволять её из полицейских лап, если бы она им не понравилась? И она позволила себе удивиться их приглашению. Чем же я лучше девки? Расширенные глаза женщины смотрели на неё не отрываясь.

— Мы были бы очень рады, если б вы согласились провести с нами несколько минут. Бывают вечера, мадемуазель, когда вдруг чувствуешь себя ближе к незнакомым, чем к друзьям детства. Бывают вечера, когда можешь говорить только с незнакомыми… Останьтесь с нами на несколько минут. Эта просьба, может быть, покажется вам не совсем приличной, но умоляю, пускай это вас не останавливает…

Голос говорившего не был ни особенно прекрасен, ни особенно убедителен. Но Катерина обратила внимание только на то, как странно прозвучали слова: «бывают вечера…»

— Охотно, — с удивлением услышала она свой собственный ответ.

Они пошли по проспекту, по той стороне, где пролегает дорога для верховой езды. Ноги уходили в рыхлый песок. Они не произнесли почти ни одного слова. Самые простые слова приобрели бы какой-то непристойный смысл. Что они знали друг о друге? У Катерины было смутное чувство, что лицо этого человека, что-то монгольское в его глазах, ей знакомо. Расстояние от станции до угла авеню Малаков казалось бесконечным. Они шли маленькими шажками, спешить было как-то неудобно. Голоса их звенели в тишине не по-настоящему, с каким-то деланным равнодушием, будто за словами скрывались другие мысли.

Они перешли на тротуар, ближе к домам.

— Мы пришли, — сказала женщина.

Палисадник перед многоэтажным домом. Дверь. В подъезде зажглись лампы. Несколько ступеней. Подъёмник.

Когда чёрное манто женщины распахнулось, Катерина увидела на её шее опаловое ожерелье. Мужчина заметил её взгляд, улыбнулся и в дверях квартиры сказал, показывая в сторону своей подруги:

— Она — само несчастье!

Катерина вошла в переднюю.

XX

В этой роскошной квартире, где чувствуется не только комфорт, но известный художественный вкус, Катерина неотступно думает об улице Шевалье-де-ла-Барр и смерти Либертада. В атмосфере этой жизни, которую Катерина словно бы угадала ещё в Булонском лесу перед облавой, казалось, происходила борьба несогласованных элементов. В первый момент она это только смутно ощутила, но позже, вспоминая, Катерина ясно осознаёт, что в этой обстановке происходила борьба и что действующими лицами были не только этот мужчина и эта женщина.

Богатство. От хрусталя Лалик до шелковистых персидских ковров. На софе, заваленной подушками, — тяжёлая душа парчи от Либерти. Среди всего этого глаза Катерины уже отметили открытый прекраснейший рояль. Странная смесь искусства, любви к искусству с чувственностью. И по всему видно, что чувственность, покинувшая этого худого человека, с большим оголённым лбом, на котором живут только бьющиеся артерии, пророча необычную смерть, воплотилась в женщине, стоящей посередине гостиной с шляпкой в руках и в полусброшенном манто. Она с невероятной напряжённостью смотрит на Катерину; потом на своего спутника, — его тонкие пальцы уже играют узкими бокалами для шампанского.

— Ведь лёд у нас найдётся, мой друг? В такой вечер можно пить только шампанское.

Когда он сказал — «в такой вечер», — Катерина почувствовала непонятную дрожь, как когда он произнёс: «бывают вечера».

Этот человек умел придавать какой-то свой смысл до неловкости банальным словам.

Лёд нашёлся.

На стене и на мольберте — картины невысокого качества. Портреты. Цветы. Есть недоконченные полотна. Очевидно, Катерина находится у художника. У художника, чьи незначительные способности подчёркиваются пышностью обстановки. Всё это, вместе с любопытством девушки, тонет в полумраке трёх-четырёх несветло горящих ламп.

Открытое окно выходит на авеню дю Буа, и теперь оттуда веет ветерок, принося последний душистый вздох жасмина. В глазах Берты (так он её называет) вопрос, он давит Катерину. Это не ревность, это беспокойство. Ещё одна… но будет ли она той, которая останется?