Луи Арагон – Базельские колокола (страница 34)

На её долю выпало немного иллюзий: несколько июльских дней в Савойе, перед стрельбой в Клюзе. Когда надежда, безрассудная, смутная надежда, в ней возрождалась, Катериной овладевали мысли о любви. Ах, если б она кого-нибудь любила! Но неожиданно она замечала, что любовь — это чудовищный обман. Любить! Оказаться вдруг во власти какого-то человека, чтобы с ней было то же, что с другими: рабство, бесконечные часы вышивания за занавесочками. Нет, ни за что!

Пока что она с невероятной усталостью плыла по течению часов, дней, недель. Вот миновал ещё один сезон. Замечательнейшая в мире весна, самое знойное лето, день — и нет их, и уже наступает разумная осень, правдивая зима. Если вы когда-нибудь скучали в праздничные дни, может быть, вы поймёте жизнь Катерины. Неизвестно почему, но хочется воспользоваться свободным днём, выезжаешь со знакомыми, с семьёй куда-нибудь в пыльное место, где растут жалкие деревца. Это называется выехать на лоно природы. Идёшь немного дальше в надежде, что там будет лучше. Встречаешься с другими гуляющими, они рассуждают так же, как и ты, но в обратном порядке. Разговоры. Людям не кажется удивительным то, что они разговаривают. Разговор — это игра, похожая на калейдоскоп, только восхищаться в нём нечем. Потрясёшь человека, и из его слов складываются новые дурацкие созвездия. К вечеру начинаешь чувствовать усталость, а до дома ещё далеко. Отчего это люди так редко бросаются под пригородные, возвращающиеся к ночи поезда, отчего они так редко бросаются под эти поезда, держа в руках нелепые букеты из веток безделья?

У Катерины были, что называется, друзья. Она бывала у них, садилась в кресло с подушками. На маленькие столики перед гостями ставили птифуры. Мысли и слова порхали в свете розовых абажуров. В середине комнаты раскинулась большая пустыня или поле — французский ковёр с блеклыми цветами. Женщины составляют часть декорации в зависимости от расположения стульев, на них интересные платья, они спускают с плеч норковые палантины и чернобурых лисиц. Они поворачивают свои затянутые бюсты, шляпы, похожие на высокий торт с кремом, и вдруг всё сооружение накреняется под тяжестью рассказанной истории. Шум в передней предупреждает о приходе новых гостей.

Существуют универсальные магазины, где женщины так хорошо умеют убивать время. Существуют кафе, музыка. Катерина с удовольствием ходила в концерты. Они давали ей силы продолжать странную каждодневную жизнь, похожую на макраме 24, которое тогда было в моде. Катерина со скуки бывала даже на журфиксах у сестры.

И вот, вдруг, начиналась лихорадка… Она засматривалась на мужчину, на первого попавшегося, который ей приглянулся. Она была хороша собой, Катерина. Проходило несколько дней как в цыганском романсе. Но всё-таки, обнимая нового любовника, она не могла совсем забыть квартиру специального назначения, гарсоньерку 25, номер гостиницы, весь этот гротескный социальный фон, похожий на брошенные на стул брюки, когда на них смотришь с кровати после любви.

Интерес мадемуазель Симонидзе к «Популярным беседам XVIII округа» сильно упал. Она стала реже встречаться с Либертадом. Впечатление бесплодности и смерти охватывало её и среди анархистов и у Марты Ионгенс. Всё-таки странности, вычурность её утомляли. Внимание, с каким большинство этих бунтовщиков относилось к своей собственной персоне, к одежде, волосам и растительности на лице, в конце концов раздражало её не меньше, чем шляпы дам или статуэтки на камине в гостиной. Бывали минуты, когда над орфографией Анны Майе можно было заплакать. В Либертаде была какая-то излишняя болтливость, и потом Катерина не разделяла его ненависти к контролёрам метро. Люди как люди.

Но всё-таки в середине ноября, после противного приключения с каким-то дураком, которого она встретила в «Пале де глас», Катерине захотелось повидать Либертада, послушать его речи. О почитании мёртвых, например, — одна из его любимых тем. Как яростно он потрясал головой, когда говорил о похоронах, памятниках, кладбищах. Под вечер она села в Нор-Сюд 26 и доехала до остановки Абесс.

На улице Шевалье-де-ла-Барр царило необычайное оживление. Крики. Свалка. Полиция разгоняла толпу. Фараоны тучей налетели на этот уголок Монмартра, с идиллическими лестницами, о которых так трогательно поют в «Ша-Нуар» 27. Эти крепкие, упитанные скоты, с красными затылками, вылезающими из форменных воротников, работали на совесть, люди бежали под ударами дубинок, а посредине улицы четверо или пятеро стервецов добивали лежачего.

Это был Либертад.

Лёжа на спине, он защищался костылями, видно было, как они взлетают в воздух. Обернув руку пелериной, фараоны пытались вырвать у него его оружие и изо всех сил топтали его ногами. Катерине были видны сломанные ноги Либертада, с голыми, бессильными ступнями в сандалиях, — не ноги, а какие-то жалкие тряпки. Лица же ей не было видно. Она услышала его голос. Она бросилась к нему.

В тот же момент кто-то ударил её кулаком под подбородок, и она потеряла сознание. Она пришла в себя в комиссариате Гранд-Карьер, одном из самых отвратительных комиссариатов Парижа. Её спросили, кто она, её адрес. Но без разговоров согласились с тем, что она только проходила мимо. Что-то, казалось, смущало комиссара. Он спешил, — может быть, он ждал вечером гостей. Словом, он не пожелал вдаваться в подробности сцены, при которой присутствовала мадемуазель Симонидзе. Ей сказали, что она может идти.

На следующий день она не пошла на улицу де-ла-Барр, чтобы справиться о состоянии Либертада. Она обещала провести вечер с Мартой. Во всяком случае, так она оправдывалась перед собой. Через два дня она зашла в типографию на Монмартре. Либертада там не было. Один из его товарищей по работе сообщил мадемуазель Симонидзе, что редактор «Анархии» скончался.

Он умер от последствий побоев, нанесённых ему на улице Шевалье-де-ла-Барр, от кровоизлияния в брюшной полости.

Девятнадцатого ноября «Анархия» дала об этом короткую заметку, извещавшую одновременно о смене редактора. Ни подробностей смерти, ни некролога. Ведь Либертад ненавидел то, что он называл поклонением мертвечине. Пал человек, но мир продолжает двигаться.

В тот же день Катерина обедала с матерью у Меркюро. После обеда зашли Марта Ионгенс и Жорис де Хутен, и Катерина вспомнила то, что Марта, со слов Жориса, ей говорила о Либертаде. Уверенная в том, что его ввели в заблуждение, она хотела ему это доказать и, отведя в сторону, рассказала о случившемся. Жорис, покручивая ус, видимо, главным образом интересовался тем, что касалось лично мадемуазель Симонидзе. Почему мадемуазель Симонидзе так неосторожна? Что вы хотите, полиция шутить не любит. Катерина ещё очень легко отделалась на этот раз.

Но Либертад, Либертад, о котором Жорис говорил, что он служит в полиции! Господин де Хутен покачивал головой и украдкой посматривал на Марту. Прелестна, но болтлива. Он, правда, сказал ей, чтобы она предупредила мадемуазель Симонидзе, но никак не от его имени. Он вздохнул… Ну что же… «Случается, милая барышня, что полиции приходится бить своих…»

Ужасная фраза так возмутила Катерину, что она даже не задумалась над тем, зачем господин де Хутен так нападает на несчастного калеку, раздавленного полицейскими сапогами. Она не задумалась над тем, зачем Жорису де Хутен, элегантному другу Марты, нужно осквернять самую память наборщика Альбера Либертада и к крови мученика примешивать поганую грязь префектуры.

XIX

Августовский вечер в Булонском лесу. День ещё волочится вслед за наступающей ночью. Нестерпимая послеобеденная жара не совсем спала, и цыганские романсы кружатся над столиками «Арменонвиля», «Королевского павильона» и «Китайского павильона», где едят мороженое. Это парижане, не покинувшие Парижа, несмотря на курортный сезон, мужчины, которых не пускают дела. И в то время как их жёны проводят лето в Сент-Адрессе или Ульгате, они по вечерам выезжают сюда с весёлыми подругами в огромных шляпах, придающих ночи на берегу озера какую-то сказочную, как они говорят, фантастику.

Катерина бродит по боковым дорожкам, скамейки отталкивают её, как разбитое судно. Печальная и усталая. Её знобит. Она чувствует себя в конце этого летнего дня, как в конце целой жизни, — так толпа, бродящая по Сен-Клу, думает о переполненных трамваях, которыми неминуемо кончается солнечный разгул воскресенья.

Она бежала от своих мыслей, от своих друзей. Ждала ночи. Она устало погружается в странную искусственность этого леса на заказ, по мерке, в который вливается Париж. Проходят парочки, останавливаются. У поворотов тропинок пристают женщины. У Катерины не хватает духу наблюдать за ними. Она прислушивается, как в ней подымается и растёт страх. Боль в спине напоминает ей с ужасающей точностью о том, из-за чего она избегает огней, о реальности, к которой надо будет привыкнуть. Рука её чувствует лёгкую влажность лба. Ах, лучше уж сразу покончить со всем, чем это осторожненькое будущее, закутанное в шерстяные шарфы… Катерина встаёт, оттого что на скамейку, очень близко к ней, сел господин в канотье и с франтоватыми усами.

Целый день она читала медицинские книги. Она знает, что её ждёт. Новые слова заняли место в её жизни. Например, слово «геод».