Луи Арагон – Базельские колокола (страница 14)

Дорш покачивал головой. Всё произошло не совсем так, как это думал Дегут-Валез. Бедная Дианочка ни в чём не повинна. Но муж, рассказывающий ему эту историю, вот этот тип, наливающий ему коньяк «Наполеон» («Вы отведайте, пальчики оближете») всё-таки давал деньги в рост, он всё-таки ростовщик!

Дорш поймал себя на том, что он произносит это слово — ростовщик — совсем как Кристиана, когда она рассказывает о замке Неттанкуров.

Вот он какой — Брюнель! Он вёл двойную игру — и как муж и как заимодавец, а мальчик Сабран свернул себе на этом деле шею.

Для Дорша было ясно, как он обязан поступить: позже он напишет Диане, но сейчас, сегодня вечером, он должен порвать с этим субъектом… «Нет, спасибо, действительно отличный, но я, право, больше не могу…» Требуется большая деликатность в этом деле. Не надо излишней резкости.

И генерал, слегка откинувшись на стуле, пустился в длинные предварительные объяснения относительно своей привязанности к Диане и её матери, относительно того, как его тревожит мысль об операции, исход которой никогда не известен, никогда.

Брюнель думал: «Что ему надо? Занять у меня денег? Нет уж, знаете ли…»

Когда Дорш вдруг вытащил из кармана объявление, которое Дегут-Валез не отказался ему оставить, и когда он разложил его перед носом Брюнеля, тот отлично понял, что всё погибло. Во всяком случае, в какой-то степени погибло. Он был настоящим игроком и немедленно стал соображать, какие придётся произвести операции и сколько он на этом потеряет. В конце концов свет клином не сошёлся на Париже, и деньги остаются при нём. Он получит по векселям, подписанным Пьером де Сабран, которые из-за самоубийства пришлось пока спрятать. Он усмехнулся.

— Итак, милейший Дорш, — сказал он, — это вас шокирует? Для вас есть благородные способы и низкие способы зарабатывать деньги? Нет, не отвечайте. Я знаю, что вы думаете; просто ужас, до чего всем заранее известно, что вы думаете! До такой степени известно, что уже всё это записано в прописях, честных и пустых.

— Жорж Брюнель, вы циник!

— Правильно, генерал. Но давать деньги в рост, как это делаю я, постоянно рискуя, что меня надуют, потому что закон меня не защитит и потому что маменькины сынки — это свиньи, которые всё рассчитывают на то, что у папаши рак, и полагают, что обокрасть меня, если есть возможность, и не сдержать своего честного слова сволочей, — самое святое дело, так, по-вашему, это менее красиво, чем быть банкиром, например? Хотел бы я, чёрт возьми, знать, в чём разница!

— Ну, как сказать, знаете ли…

— Что я знаю? Вот уже лет пятнадцать, как я ищу эту разницу и не могу её найти. И это ещё ничего, если бы только банкиры. Но рантье… что же, вам это кажется естественным, чтобы существовали рантье?

— Я не понимаю, Брюнель, из каких соображений вы уподобляете честных людей каким-то… каким-то…

— Соображения ясны. Но дело не в соображениях, дело в фактах. Если у меня есть десять, двадцать, тридцать тысяч франков свободных денег… Заметьте: есть такие любители, которые утверждают, что собственность — это кража. Но это — совсем другой разговор. С ними я буду спорить пулемётами. С вами, генерал, другое дело, я не хочу вас обидеть, мы люди свои…

Генерал сделал неопределённое движение рукой.

— Следовательно, есть у меня эти деньги, и я желаю вложить их в дело, то есть дать молодому человеку, которому охота дарить туалеты шлюхе и который согласен для этого или для того, чтобы уплатить карточные долги, подписать вексель на двойную или тройную сумму, а гарантия — наследство, которое он якобы получит, причём, имейте в виду: он врёт, так как он отлично знает, что наследство предназначается Французской академии на учреждение премии за добродетель. Это уж моя забота: либо я иду на это, либо нет. Но если вместо этого я возьму «Биржевые ведомости» и начну соображать, не купить ли мне акции каких-нибудь дурацких рудников, или чёрт их там знает каких заводов, или акции Монте-Карло — поспекулировать на рулетке, из-за которой бывает штук сто самоубийств в сезон, или облигации нашего займа России, где тысячи недотёп только и живы кнутом да Сибирью, или де Бирса, вскрывающего животы неграм в поисках бриллиантов, или Шнейдера, о котором я не буду говорить из уважения к армии, или бумаги англичан, которые живут торговлей опиумом, или, пожалуйста, хотя бы акции Виснера, нашего доброго Виснера, который уже поставил рекорд смертности у себя в автомобильных цехах и который вводит теперь американские методы, чтобы перещеголять самого себя? Если б я давал деньги под проценты не Пьеру де Сабран, а туркам, чтобы они резали греков, или англичанам, чтоб они стёрли в порошок индусов, или французам — как бы не забыть французов, — чтобы они могли купить себе жилеты из марокканской кожи? Тогда я уже не ростовщик, я — рантье и буду стричь купоны, а привратница будет уважать меня; если же загнать побольше деньжат в какое-нибудь дело, которым интересуется правительство республики, то мне дадут к Четырнадцатому июля орден Почётного легиона, и тогда уже по праву за моим гробом пойдут несчастные бараны, которых на два года загнали в казармы на предмет защиты интересов велосипеда «Ля Голюаз», папиросной бумаги «Зиг-Заг» и шоколада «Менье».

— Ещё к тому же и антимилитарист! — собрался с духом генерал Дорш.

— Грубая ошибка, генерал. Армия — слишком полезное учреждение для нас, ростовщиков, чтоб я мог быть антимилитаристом. По мне пускай годами поят, кормят, обувают эти вооружённые банды, которые только и знают что делают вид, будто работают, а сами отдают честь, делают поворот направо и занимаются прочими пустяками, соединяя приятное с полезным. Пускай! Только бы эти банды со своими начальниками и подначальниками были готовы меня защищать, меня, все мои сложные операции и мои ростовщические проценты, как они в случае чего будут защищать мосье Пежо, братьев Изола, хозяйку «Шабанэ» и учреждения Дюфаэля 35. Вожаки рабочих, агитаторы, забастовщики и прочие крикуны придумали называть нас всем скопом — и вас, генерал, и меня, и мосье Лебоди 36, как и первого встречного лавочника, — паразитами, и они правы. Мы все паразиты. Почему бы нам в этом не признаться? Меня лично это не шокирует. Разве лучше быть тем животным, по которому ползают паразиты, чем этим ползающим по их спине паразитом? Я лично, наоборот, думаю, что именно это и называется цивилизацией. Мы сейчас живём уже в такую культурную и утончённую эпоху, которая требует большого разделения труда. Когда-то, сами знаете, коммерцию презирали и людям благородного звания было запрещено ею заниматься. Всё это сильно изменилось. Паразитизм — новая форма общественного существования, будущее за паразитизмом, всё дело в том, чтобы всё время придумывать, как его видоизменить. Пью за паразитизм, и вы не можете со мной не согласиться! — Генерал Дорш искал, как бы покрасивей выйти из положения. Он взял свой стакан коньяку «Наполеон» (который ему протянул Брюнель, заметив тут же, что Наполеон, вот кто был крупным паразитом!) и, подняв его даже как-то величественно, наконец нашёл подходящий оборот.

— Я пью, — сказал он, — за патриотизм.

— Ну вот видите, — воскликнул Жорж, — что я вам говорил.

X

Жорж не сразу вернулся домой. Он пошёл побродить. Бульвары, променуар 37; в час, когда публика начинает расходиться из театров, он очутился у Вебера 38, где ему пришлось раскланиваться с предупредительными людьми; те, которые ещё не были в курсе последних разоблачений, делали вид, что не узнают его. Жорж не обижался. Ему удалось ни к кому не подсесть. Он продолжал вести сам с собой разговор, начатый у Ларю. Он подсчитывал сидящие кругом капиталы, уписывающие уэлш 39 или сандвич. Он посмеивался про себя, когда грузная дама или молодой человек чем-нибудь — грудью, профилем, соломенной шляпой — напоминали ему о скандале, мошенничестве или хорошенькой биржевой сделке. От Вебера он через Монмартр дошёл до парка Монсо. Скоро ли Сабран заплатит по распискам брата? Он дал метрдотелю в «Дохлой крысе» 40 на чай сумму, равную двухмесячной квартирной плате этого метрдотеля. Жоржу было до ужаса необходимо чувствовать вокруг себя подобострастие.

Когда он вернулся, Диана ещё не спала.

На следующее утро она велела позвонить матери, чтобы та зашла к ней. Она никого к себе не пустила, кроме Маргариты, которая пришла после завтрака и испугалась, увидев Диану: та лежала бледная, с дрожащими губами и красными глазами.

— Вы плакали, милочка!

— Нет, девочка, я не сомкнула глаз и читала, вот видите.

«Путешественник и его тень» 41 была разрезана до последней страницы.

Кристиана казалась встревоженной. Она два-три раза повторила Маргарите, что Жорж не жалеет жену. Да тут ещё Роберт уехал на целый день из Парижа. Жорж заходил справиться о здоровье Дианы и, как показалось Маргарите, был довольно плохо принят. Госпожа де Сабран ушла около семи часов с каким-то странным чувством. Диана жаловалась на боли.

В ночь с воскресенья на понедельник на улицу д’Оффемон вызвали врача. Он нашёл Диану в очень нервном состоянии, с синяками под глазами; она жаловалась на боли в животе, но врач ушёл, сказав, что ничего опасного нет. Несмотря на это, в понедельник утром Диану срочно перевезли в клинику профессора Поцци, и ей сделали операцию аппендицита. Вот почему письмо генерала Дорша ей передали только через несколько дней, вместе с последним номером «Татлера», «Я всё знаю» и кучей визитных карточек с загнутыми углами; Маргарита де Сабран ухаживала в углу комнаты за цветами, которые врач разрешил оставить больной. Её испугал крик Дианы. Всё это запечатлелось у неё в памяти. Но Диана, мужественная Диана, уже взяла себя в руки.