Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 22)

– Эх! Я и забыл. – Гун Шу-бань опять попал впросак и вдруг спохватился, – надо было раньше знать, что ты так скажешь.

– Поступай только по справедливости, – глядя ему в глаза, искренно говорил Мо Цзы, – и тогда не только все прекрасное, но и вся вселенная будет принадлежать тебе. Долго докучал я тебе. Прощай, увидимся в будущем году. Мо Цзы взял свой узелок и простился с хозяином.

Гун Шу-бань знал, что Мо Цзы не удержать и отпустил его. Проводив его за большие ворота, он вернулся домой, подумал, взял модель осадной лестницы, деревянную галку и все затолкал в ящик в задней комнате.

Мо Цзы возвращался домой медленно. Во первых – устал, во вторых – ноги болели, в третьих – весь свой сухой провиант он уже съел, а кроме того дело устроил и торопиться не требовалось. Но ему не повезло. Как только он вошел в пределы княжества Сун, его два раза обыскали а когда пришел в столицу, встретился с отрядом сборщиков пожертвований для спасения страны. Он пожертвовал свой рваный узелок. За южной заставой он попал под большой дождь. Пошел к городским воротам, думая укрыться от дождя, но два солдата с копьями прогнали его. Он промок весь насквозь, и его нос был заложен больше десяти дней.

А-цзинь

А-цзинь домашняя прислуга. Шанхайцы обычно зовут их нянь-и[74], а иностранцы – ама.

А-цзинь работает у иностранца. У нее много подруг. Только начнет вечереть, одна за другой они приходят к ней под окно и громко кричат: «А-цзинь! А-цзинь!». Так до полночи. У нее, кажется, немало и любовников. Как-то у ворот, она высказала свой взгляд по этому вопросу: Если не заводить любовников, так что же в Шанхае делать? Черный ход квартиры ее хозяев как раз напротив наших дверей, и поэтому, когда кричат: «А-цзинь! А-цзинь», крик этот всегда отдается у меня в ушах. Иногда я не могу писать. Случалось, даже, совсем не к месту, я писал в черновике иероглиф – «цзинь». Самое же неудобное это входить и выходить из дома. Нужно проходить под соседской сушилкой для белья.

А-цзинь, видимо, не любила пользоваться лестницей, и когда она вешала белье, бамбуковые шесты, доски и другие вещи с грохотом падали вниз. Чтобы пройти нужно быть очень осторожным. Сначала требуется посмотреть не на сушилке ли уважаемая А-цзинь и, если она оказывается там, лучше держаться подальше. Но, конечно, все это происходило больше по моей робости. Слишком ценной считал я свою жизнь. Кроме этого нужно иметь в виду, что хозяин А-цзинь – иностранец. Не так важно, если только разобьешь голову до крови. Вот если умрешь, тогда придется созывать земляков[75], давать во все концы телеграммы и все это будет бесполезно. И мне кажется, что совсем не следует доводить дело до того, чтобы созывать земляков.

После полночи здесь другой мир и ночью совершенно нельзя оставаться с настроениями дня. Однажды около четырех часов ночи я еще не спал и занимался переводами, вдруг слышу, на улице кого-то тихо зовут. Я не расслышал кого зовут, но звали совсем не А-цзинь и тем более не меня. Так поздно… Кто же это может быть? Я встал, открыл окно и увидел какого-то мужчину. Он стоял и не замечая меня, смотрел на окно комнаты А-цзинь. Я сразу же раскаялся в своей нетактичности и только собрался захлопнуть окно, как напротив открылось маленькое окошечко и из него высунулась А-цзинь. Она сразу заметила меня, сказала что-то мужчине, показала на меня рукой и махнула ему. Мужчина зашагал и скрылся. Я чувствовал себя неловко, как будто бы я был в чем-то виноват. Переводить больше я не мог, а про себя думал: в дальнейшем нужно поменьше интересоваться пустяками; нужно быть, как гора Тай[76] не меняться ни от каких потрясений. Снаряд падай рядом, нельзя вздрагивать. На А-цзинь это событие не произвело никакого впечатления. Она по-прежнему продолжала хихикать. Такое заключение я вынес позднее, а весь остаток ночи и весь следующий день я чувствовал тяжесть на сердце. Меня удивляло самообладание А-цзинь, и я по-прежнему тяготился ее шумными сборищами и постоянным хихиканьем. Стоило появиться А-цзинь, в воздухе сразу становилось беспокойно. Настолько велика была ее сила. Но мои предупреждения и просьбы не шуметь, не имели никакого успеха. Она не обращала на меня никакого внимания. Однажды иностранец, живший по соседству крикнул им несколько фраз по-иностранному, но они не обратили внимания. Тогда он выбежал из комнаты и стал пинать их. Все они разбежались и собрание было прекращено. Пять или шесть ночей сила пинков иностранца удерживала их от сборищ. Но потом они по-прежнему шумели и оживление по ночам даже усилилось. Как-то А-цзинь начала ссору со старухой из мелочной лавки, расположенной напротив нас, через дорогу. В эту ссору вмешались мужчины. У нее вообще то голос был очень звонкий, он стал еще звонче. Домов за двадцать вокруг люди могли слышать ее ругань. Быстро собралась большая толпа. Ссорящиеся стали кричать друг другу – «любовника отбила». Слов старухи я как следует не расслышал, а в ответ А-цзинь заявила:

– «Ты такая старая… никому не нужна. А я вот, нужна».

Этот приговор, наверное, был правдой.

Собравшиеся были на стороне А-цзинь и выражали ей одобрение. Было очевидно, что «никому ненужная старая…» проиграла битву. В это время подошел иностранный полицейский. Заложив руки за спину, он посмотрел немного на собравшихся и разогнал толпу. А-цзинь тотчас же подошла к нему и нагромождая слова, затараторила по-иностранному. Полицейский внимательно выслушал ее и когда она кончила трещать, улыбаясь сказал:

– «Я вижу – ты не из слабеньких».

Он не стал искать старую. Снова заложив руки за спину, он не торопясь пошел дальше. Можно было считать, что уличная схватка на этом была закончена, но человек не может делать заключений о событиях мира. Видимо та старая пользовалась некоторым влиянием. На следующий день утром, из иностранного дома, соседнего с домом, где работала А-цзинь, прибежал бой[77]. За ним гнались трое здоровенных, свирепых парней. Рубаха на нем была вся порвана. Они выгнали его на улицу и преградили ему черный ход в дом. Ему некуда было деваться и оставалось только бежать сюда – к своей любимой. Под крылышком у любимой можно успокоиться и перевести дух…

В драме Ибсена, Пер Гюнт после неудачи тоже скрывался около юбки своей возлюбленной, дремотно слушая песни великих певцов. Только, по-моему, А-цзинь не сравнится с ибсеновской героиней. Она слишком безразлична к окружающему, у нее нет даже животной отваги, ею руководит только инстинкт самосохранения. Когда преследуемый почти добежал до дома А-цзинь, она быстро захлопнула дверь. Мужчина попал в тупик. Ему ничего не оставалось как только остановиться. Это было неожиданно и для свирепых парней. На мгновенье они растерялись, но потом сразу же пустили в ход кулаки. Били по спине и в грудь. Один ударил его по лицу и оно сразу покраснело. Драка была быстрой и кроме того происходила она рано утром, поэтому зрителей было немного. Армия победительница и побежденная армия разошлись. Во вселенной после этого временно наступил мир. Я же не был спокоен, так как по словам мудрых знал, что так называемый мир это только промежуток между двумя войнами. Прошло несколько дней и А-цзинь вдруг не стало видно. Не трудно было догадаться, что хозяин уволил ее. Ее место «амы» заняла очень спокойная толстуха с приветливым выражением лица. Прошло уже больше двадцати дней и все еще было тихо. Только однажды она наняла двух бедных уличных певцов, и они спели ей «Цзи-го-лун-дун-цян» и что-то вроде Ши-ба-мор[78]. После этого стало спокойно. Никто даже не разговаривал. Как-то вечером снова собралась толпа мужчин и любовник А-цзинь был среди них, и нельзя было поручиться, что не вспыхнет ссора, но вскоре я с облегчением услышал баритон, напевавший песенку Мо-мо-юй». По сравнению с ним, крик битого котенка был много лучше.

По внешнему виду А-цзинь была ничем не замечательна. Ее внешность была самая обычная и очень трудно запоминаемая. Не прошло и месяца, как я не мог даже сказать, как онa выглядит. И все же она тяготила меня. Стоит вспомнить А-цзинь или увидеть иероглиф «цзинь» (золото) сразу начинаю чувствовать тяжесть. Приключившаяся драка, конечно, не могла вызвать глубокой ненависти или недовольства, но меня угнетало воспоминание об А-цзинь и в конце концов, оно поколебало мои взгляды, которых я придерживался последние тридцать лет.

До сих пор я не верил древним сказаниям, что Чжао Цзюнь[79] могла принести мир Ханьской династии, что Мулань[80] могла защищать династию Суй. Также я не верил, что Да Цзи[81] погубила князя Ин, что Си Ши[82] была причиной падения княжества у, а Ян Фэй[83] – могла поднять народное волнение при Танской династии. Я считаю, что в обществе, где царит власть мужчины, женщина не должна иметь большой силы. Ответственность за успех и поражение должен безраздельно нести мужчина. До сих пор писатели мужчины обвиняли во всех превратностях женщину. Это конечно – ничего нестоящие, никчемные мужчины. Образ А-цзинь, ее внешность и способности ничем не отличаются от общей массы. Она была всего только домашняя прислуга. Не прошло и месяца, как ее образ в моих глазах потускнел, но если бы она была принцессой, правящей императрицей или женой императора, то этот образ вызвал бы большие потрясения. Как когда-то говорил Конфуций: – «В пятьдесят лет человек познает веления неба». А я вот из-за незначительной А-цзинь даже в отношении к людям, стал как-то по-новому подозрительным. Нельзя сравнивать мудрецов с простыми людьми, но и необычная сила А-цзинь не может сравниться с моей силой. Я не думаю, что скандалы А-цзинь являются причиной ослабления моего творчества за последнее время. По правде говоря, все мои рассуждения об А-цзинь очень близки к вымещению злобы. И все же, за последнее время, мне больше всего тягостно при воспоминании об А-цзинь. Кажется, что она преградила мой путь. И это – несомненно…