lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 2)

Да, в нашем городке все всё про всех знали. И про мою семью – не образцовую, а ту, на которую показывают пальцами и о которой шепчутся за спиной – знали особенно хорошо. С матерью я уживалась с трудом, если это можно было назвать словом «уживаться». Чаще я просто существовала с ней в этом доме, а по ночам сбегала.

Как бы иронично это ни звучало, сбежать отсюда было некуда. Не спрятаться же на пустыре, где валяются остовы ржавых машин, или в лесу, где сырая тьма затягивает, как трясина. Конечно нет, но один вариант все же у меня был. В старшей школе у меня был парень, а у него – старый сарай, пахнущий сеном и мышами, а в нем – прохудившаяся лодка. В этой лодке я и спала, свернувшись калачиком, пока мать слетала с катушек от выпитых литров алкоголя и наш дом превращался в поле битвы. Все знали, что у нас «сложно». Но «сложно» – это было такое удобное, нейтральное слово, которое ни к чему не обязывало. Никто не вникал, не пытался помочь.

Побеги из дома начались после смерти отца. В целом, все ужасное со мной началось после смерти отца. Он хоть как-то держал нашу семью на плаву, хотя и сам понимал, что мы давно обречены. Все это понимали. Даже Эби, которая сейчас стояла передо мной и смотрела на меня не просто внимательно, а с какой-то опаской. Ее взгляд скользил по моему лицу, будто она искала в моих чертах что-то знакомое и пугающее – признаки той же безумной крови, того же хаоса, что поглотил мою мать. Она словно боялась, что гены возьмут верх, что я взорвусь здесь и сейчас.

– Пойдем, – наконец тихо выдохнула я, резко развернувшись и натягивая капюшон на голову.

Мне нужно было движение, хоть какое-то действие, чтобы разрядить это невыносимое напряжение. Я медленно зашагала в конец улицы по мокрому асфальту, и через мгновение услышала ее торопливые шаги позади.

– Как ты вообще? Где живешь и где училась после окончания школы? – вдруг начала Эбигейл, смотря прямо перед собой.

– Поступила в университет Айовы на переводчика, там и живу, – мой ответ прозвучал сухо, отрезая все дальнейшие расспросы. – А ты?

Она сделала паузу, а после тихо, и как мне показалось, с какой-то грустью ответила.

– А я здесь, – в её голосе послышалась глубокая, тихая грусть.

Возможно, она ждала вопросов или сочувствия, но я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд уже был направлен на здание в конце улицы на холме. Маленькая, ухоженная, ослепительно белая церковь болезненно ярким пятном выделялась на фоне серых, облезлых домов. Ее ворота и дверь были распахнуты. Внутри было слышно пение. У входа на каменных ступенях стоял высокий мужчина, а к его ноге, прячась от ветра, жался маленький комочек в ярком плащике.

– Мама! – внезапно пронзительный детский крик разрезал сырой воздух. Из-за спины мужчины выскочила девочка и помчалась к нам, прямо в объятия Эбигейл.

– Доченька, тише, здесь нельзя так громко кричать, – ее голос смягчился, став нежным и усталым одновременно. Она подхватила ребенка на руки, машинально поправив ей капюшон, и потрепала за маленький нос. Это простое, материнское движение выглядело так естественно и так чуждо для меня одновременно.

Следом за ребенком к нам подошел смуглый парень крупного телосложения, чье лицо я бы никогда не узнала, не будь оно так близко. На нем был нелепый черный костюм, в котором он казался скованным.

– Здравствуй, Алекса, – его голос был тихим и очень серьезным. – Прими наши соболезнования.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

– Спасибо, Джон, – я смогла лишь кивнуть.

Не глядя на них, я медленно поплелась к зияющему черному проему дверей церкви. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто я шла по густому, вязкому меду.

Я замерла на пороге, пораженная, даже не зайдя внутрь. Снаружи церковь казалась маленькой и тесной, но внутри она обманывала глаз, уходя ввысь темными сводами, где терялся тусклый свет свечей. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сладковато-горьким запахом ладана – он ударил в ноздри, как физическая преграда. Для меня, выросшей в нерелигиозной семье, этот запах был чужим, навязчивым, он обволакивал, лез в легкие, вызывая легкое головокружение.

Приглушенный гул молитвы, монотонный и печальный, исходил от фигуры в черном. Ряды полированных скамей были заполнены людьми. Я скользнула по ним взглядом и с горькой усмешкой узнала знакомые лица – соседи, знакомые из универмага, родители одноклассников. Те, кто при встрече отводил глаза, спеша перейти на другую сторону улицы. Те, кто за глаза шептался о пьяных криках из нашего дома, о том, «как та бедная девочка там живет».

А теперь они сидели здесь, вырядившись в свои лучшие темные наряды. Но если их позы были расслабленными, то лица – абсолютно пустыми. Ни искры настоящей жалости, ни тени подлинной скорби. Лишь вежливая, отстраненная серьезность и скучающие взгляды, блуждающие по витражам. Для них это было не прощание. Это было событие. Редкое, почти культурное развлечение в городе, где ничего не происходило. Повод выйти из дома, увидеть других, обменяться сплетнями. Смерть моей матери стала для них всего лишь ритуалом, который нужно было соблюсти. Им было плевать. Они пришли отбыть повинность, а после – обсудить все за чашкой кофе.

И в центре всего этого стоял – он.

Деревянный, лакированный до неестественного блеска – гроб. Темный, массивный, неподъемный. Он стоял на постаменте, и его полированная поверхность тускло отражала огоньки свечей, словно слезы. Он был таким же мрачным и закрытым, как и человек, лежавший внутри.

И только сейчас, в этот миг, когда глазам не осталось места для сомнений, а запах ладана въелся в кожу, жуткое осознание накрыло меня с головой, сбило с ног, вырвало почву из-под ступней. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось тугим спазмом. Я инстинктивно ухватилась за массивную, резную дверь, чтобы не рухнуть, впиваясь пальцами в холодное дерево. Перед глазами все поплыло, краски мира расплылись в грязное, серое пятно. Я судорожно пыталась вдохнуть, но вместо воздуха легкие наполнялись все тем же удушающим, сладким запахом ладана. От него кружилась голова, подкатывала тошнота. Один свистящий вдох. Второй. Третий.

Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Церковь, люди, голос пастора— все это уплывало куда-то далеко, за пределы нарастающего гула в ушах. Я осталась одна посреди этого кошмара, одна со своим ужасом, своей болью, своим запоздалым, никому не нужным прозрением. И я не выдержала.

Звон в ушах заглушил все. Мое тело судорожно содрогалось, пытаясь вытошнить наружу всю боль, всю ненависть, все годы молчания. Раздался громкий грохот. Я ненавидела ее, проклинала, сбежала от нее. Но все же она была моей матерью, единственным родителем и близким родственником.

А теперь и ее не стало.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, никуда не торопясь. Резкий запах нашатыря разорвал густой туман ладана и воска, и я вынырнула в реальность, как из глубины моря. И хотя мир всё ещё расплывался перед глазами, я сразу почувствовала: моя голова лежала на чём-то твёрдом и, в то же время, как мне показалось, тёплом и надёжном. Это было чьё-то колено. Напрягая зрение, стараясь поймать фокус, я увидела, как надо мной склонилось лицо: молодое, почти мальчишеское, удивительно спокойное. И я сквозь какой-то туман невольно принялась разглядывать его.

Первое, что я заметила, – это волосы. Темно-рыжие, с мягким отливом, они падали на лоб и казались почти золотыми. От этой тёплой медной пряди, выбившейся вперёд, трудно было отвести взгляд.

Потом – глаза. Чистые, цвета молодой хвои. Они смотрели прямо на меня, но не давили. В них было сосредоточенное внимание, и ещё что-то, что резало мне сердце – тихая, терпеливая жалость. И не та холодная вежливость, что я видела на других лицах сегодня, а искренняя, будто он и впрямь разделял мою боль.

В его чертах не было резкости: мягкая линия скул, правильный, ровный нос, чуть напряжённые губы. На коже у переносицы – мелкая россыпь веснушек, неожиданная и слишком земная для этого церковного мрака.

Моё сердце, бешено колотившееся в груди, начало замедлять свой бег, подстраиваясь под его ровное, глубокое дыхание. Вокруг меня рушился мир, а он был неподвижен и надёжен, как скала. И мне, всю жизнь бежавшей от любых оков, в этот миг отчаянно захотелось к этой скале прижаться и закрыть глаза.

Он бережно, но твёрдо водил у моего носа ваткой, от которой исходил тот самый едкий запах, а вот его пальцы, длинные и тонкие, напротив, пахли ладаном и воском. Я вдруг заметила, как он старается не смотреть мне прямо в глаза – словно между нами есть невидимая граница, которую он не имеет права пересечь. И именно это отчуждение почему-то притягивало.

– Дышите глубже, мисс, – негромко произнёс он.

Я отметила, что голос оказался ниже, чем я ожидала, с хрипловатой нотой, чуждой его возрасту. Он говорил это так, словно его единственной задачей в этот миг было вернуть меня в мир живых. И в его зеленых, полных сострадания глазах, я, вопреки всему, почти поверила.

Время замерло. Весь мир, вся его гнетущая тяжесть, всё шёпот и пение в храме – всё это расплылось, потеряло очертания, стало просто фоном. Единственной реальностью, ясной и ошеломляюще чёткой, стало задумчивое лицо, склонившееся надо мной.