Лоуренс Блок – Искатель, 1996 №2 (страница 5)

«Тот, кто захочет побывать в Риме», — резонно ответил Джордано.

Как выяснилось, желающих оказалось немного. «Туристическое агентство Джордано» заняло три великолепно обставленные комнаты в лучшем деловом центре Феникса, сам Джордано поселился в пентхаузе в Уэнтуорт-Армс, и все знали, что его годовой доход никак не меньше пятидесяти тысяч. Разумеется, в действительности все было иначе. Обилием клиентов агентство похвастаться не могло главным образом потому, что Джордано сам много путешествовал и уделял бизнесу минимум времени. Впрочем, прибыли как раз хватало на жалованье двум девушкам, что работали у него. В его бухгалтерской книге, в которую он заглядывал, когда подходил срок уплаты подоходного налога, значилось, что за прошлый год прибыль составила двадцать одну тысячу долларов. На самом деле год он закончил с незначительными убытками, которые, впрочем, не слишком его волновали.

В тридцать один год Джордано оставался худым как палка. Его каштановые волосы не вились, как у многих итальянцев, кожа плотно обтягивала угловатое лицо. В армию он пришел слабаком, весящим всего лишь девяносто семь фунтов. По нему можно было изучать анатомию человека. Собственно, он и поступал на службу с тем, чтобы хоть немного поправиться и подкачаться. Поначалу он прибавил несколько фунтов, и то мясо, что наросло на его костях, быстро превратилось в крепкие мышцы. Однако внешне он по-прежнему выглядел дистрофиком. В Лаосе он подхватил малярию, и перед демобилизацией вновь превратился в ходячий скелет. В довершение ко всему у него резко ухудшилось зрение. Так что на гражданку он вернулся не просто козявкой, но козявкой в очках.

И люди покупались на его внешность. Тоненькие ножки, узенькая грудка, ручки, как у школьницы, очки с толстыми стеклами на носу, на супермена он явно не тянул. И когда полковник послал их в Филадельфию на операцию «Приманка для ростовщика», именно Джордано сыграл роль болезненного бухгалтера, заваленного грудой больничных счетов. Он занял у ростовщика две тысячи баксов, с тем чтобы получше разобраться во взаимоотношениях последнего с клиентами.

В этой операции они не совсем точно рассчитали время. Ростовщик послал к Джордану вышибал до того, как они успели подготовиться к завершающему удару. Джордано пришел домой и обнаружил в гостиной двух крепких парней. Он пытался играть свою роль до конца, верещал, умолял, обещал расплатиться, но на этот раз вышибалы получили приказ не только попугать, но задать должнику хорошую трепку. Рассудком он понимал, что дергаться незачем, они профессионалы и перетруждаться не будут, дело кончится несколькими тумаками, но, когда они пошли на него, рефлексы сработали автоматически. Одного он впечатал в стену, второму нанес удар ребром ладони по адамову яблоку. Потом стоял над ними и ругал себя последними словами, потому что из-за него вся операция оказалась под угрозой. Если б они вернулись к своему боссу и доложили, что этот болезный бухгалтер на самом деле настоящий головорез, ситуация могла выйти из-под контроля.

Поэтому ребром ладони он переломил шею каждому. Убедившись, что они мертвы, позвонил Мердоку и Френку Дену. Они приехали на грузовике с двумя сундуками, в которых и вынесли вышибал. Сундуки они отправили в Сиэтл. Потом Джордано несколько недель просматривал газеты, но про вышибал так и не написали.

Дурил Джордано и женщин. Они-то жалели его, чувствуя, что на них он не набросится. Итог изумлял их не меньше, чем изумил громил в Филадельфии. Он обставлял все так, будто, ложась с ним в постель, они совершали благое дело, помогая сирому и убогому. Потом же изнемогали от страсти. К утру они по уши влюблялись в Джордано, но второй раз он не встречался ни с одной. Для него это было делом принципа. Он говорил друзьям, что всю жизнь ищет женщину, с которой ему хотелось бы провести вторую ночь, но пока безрезультатно.

Но прекращать поиски он не собирался. Во вторник вечером, когда зазвонил телефон, он выяснял, не станет ли такой женщиной шестифутовая блондинка-шведка, каждая грудь которой весила не меньше всего Джордано. Звонок раздался в самый неподходящий момент, поэтому Джордано просто сбросил трубку с рычага и вернулся к прерванному занятию. На место он трубку так и не положил, так что с телеграммой полковника ознакомился лишь на следующее утро в туристическом агентстве.

— Возьмите мне билет на дневной рейс до аэропорта Кеннеди, — распорядился он, вызвав в кабинет одну из девушек. — Туда и обратно, обратно с открытой датой. Позвоните в «Юнайтед», но перед тем как подтвердить заказ, узнайте, какой они показывают фильм. Потом свяжитесь с отелем «Плаза» в Нью-Йорке, или с «Пьером», если в «Плазе» не окажется свободных номеров. Скажите, что номер нужен только на одну ночь.

Паковать вещи необходимости не было. Собранный чемодан всегда стоял у него в кабинете. Два костюма, рубашки, носки, нижнее белье, туалетные принадлежности. А также пара метательных ножей, моток очень тонкой и прочной стальной проволоки, мелкокалиберный автоматический пистолет.

Девушка вновь заглянула в кабинет.

— Лу, вы полетите первым или туристическим классом? Вроде бы вы ничего не сказали.

— Первым, — ответил он. — Они дают нам скидку.

ГЛАВА 6

Когда во вторник вечером Мердок добрался до своей комнаты в пансионе, он уже не мог отличить телеграмму от самолета. В Миннеаполисе он работал в бригаде грузчиков, и в этот день они перевозили семью с третьего этажа дома на Горацио-стрит на четвертый этаж на Ван-Дуйзена. Одна лестница стоила другой, а семья очень дорожила кабинетным роялем на колесиках. К тому времени, как переезд закончился, он мог думать лишь о холодном пиве. Полдюжины бутылок «Хэмма» подвигли его на кое-что покрепче. Проснувшись, он вспомнил, что вроде бы с кем-то подрался, смотался из бара, когда хозяин вызвал копов, забрел в другой бар, где его хорошо знали, кажется, добавил еще, решил, что пора домой. Что было дальше, он не имел ни малейшего понятия, но разлепил глаза в собственной постели. Наверное, добрался до пансиона на автопилоте.

Он перекинул ноги через край кровати, сел. Опять же никак не мог припомнить, обещал он боссу прийти на работу или нет. Особого значения этого не имело, все равно проку в этот день от него бы не было, однако, если его таки ждали, то назавтра могли и уволить. А может, и не могли. Эти компании брали на работу всех, кто подворачивался под руку, так что едва ли рассчитывали на ответственность своих работников. Бена Мердока это вполне устраивало: ответственность не входила в число его достоинств.

Рыжеволосый, весь в веснушках, он с детства отличался задиристостью и не раздумывая пускал в ход кулаки. Рос он в Теннесси, его неоднократно выгоняли из школы, а в девятнадцать ему пришлось удирать в Чикаго, потому что он и одна девица по-разному истолковали одно и то же событие. Бен полагал, что она этого хотела, хотя и отговаривала его. Девица же заявляла, что Бен ее изнасиловал. Когда она отправилась в полицию, Бен украл автомобиль и укатил на север.

Кража сошла ему с рук, но месяц спустя его арестовали за распитие алкогольных напитков в неположенном месте. Пил он посреди Стейт-стрит, а бутылку добыл, разбив витрину. Судья дал ему срок условно.

В тюрьме он успел побывать дважды, получив десять и двадцать дней, оба раза за пьянку и дебош. Вскоре после второй отсидки он вновь украл автомобиль и разбил его. Другой судья предложил ему на выбор тюрьму или армию. Он выбрал армию, рассудив, что оттуда удрать легче.

В армии он прослужил пятнадцать лет. Как это ни странно, солдат из него получился преотличный. Его назначили командиром отделения, он стал инструктором по стрельбе. Кто-то сказал ему, что в воздушно-десантных войсках платят в два раза больше. Он ответил, что ни за какие деньги не согласится прыгать с парашютом. А потом один из его дружков поделился с ним мыслями о том, что в ВДВ служба самая тяжелая и набирают туда только черных, потому что белому человеку это не под силу. Бен обдумывал его слова день и ночь, а утром попросил перевести его в ВДВ.

В части специального назначения он записался, как только началось их формирование. Восемь раз его производили в капралы и восемь раз разжаловали в рядовые, но из армии не выгоняли. Он там прижился, армия стала ему родным домом. Бен полагал, что в конце концов его убьют, но пока этого не случилось, хотел оставаться в армии.

А потом, в разведке, он допустил ошибку, попавшись на мушку снайпера. Ошибся и снайпер, поскольку обе его пули попали в левую руку Мердока, не зацепив ничего другого. После того как его подлатали, он спросил, когда он сможет вернуться в свою часть. Ему ответили, что после таких ранений, с одним штифтом в плече и с другим в локте, пути его и армии разошлись.

Ему сказали, что он герой, что ему положена пенсия и он должен радоваться, что все так вышло. Он не радовался. Он клял снайпера за то, что тот не смог его убить, если уж попал. Потому что теперь из-за пары каких-то стальных штифтов, о которых он вспоминал лишь в дождливую погоду, его выбросили из дома, в котором он счастливо прожил пятнадцать лет.

Бен поднялся с кровати, подошел к раковине, прополоскал рот, повернулся, чтобы взять полотенце, и тут увидел лежащую у двери телеграмму. Что в ней написано, он знал, не читая. Но развернул ее и увидел знакомые слова: «ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТВОЯ МАТЬ УМЕРЛА ПАПА». Полковнику не нравился этот текст, но Мердок настоял на нем. Если он кого и ненавидел на этом свете, так это свою мать. И телеграмма всякий раз грела ему душу.