Лоуренс Блок – Дьявол знает, что ты мертв (страница 60)

Пэтси пела о том, как постепенно угасает любовная страсть.

– Я едва ли вообще покидаю квартиру, – сказала Лайза. – Сижу у окна и смотрю на Нью-Джерси. Я могла бы снова начать ходить по редакциям, показывая свой альбом художественным директорам, звонить старым знакомым, попытаться найти работу. Завтра, говорю я себе. На будущей неделе. В следующем месяце. С первого января. Хотя какого черта! Всем известно, как трудно сейчас с работой. Экономика повергнута в хаос. Любому это понятно.

– Но ведь так и есть, верно?

– Как я могу это знать? Я ведь даже не пробовала найти работу, так откуда мне может быть известно, найдется для меня место или нет? Но у меня просто нет энергии взяться за что-то, начать бороться, если у меня лежит в банке такая огромная сумма.

– Но если ничто не вынуждает тебя…

– Я могла бы заниматься творчеством для себя, – сказала она. – Но мне даже это делать лень. Я просто сижу здесь целыми днями. Смотрю на экран телевизора. Наблюдаю закаты. Жду твоего звонка. Надеюсь, что ты не позвонишь, но жду я именно этого. И хочу, чтобы ты позвонил.

Со мной тоже происходило нечто подобное. Я долго не мог порой решиться, позвонить ей или нет. Сегодня не стану звонить, решал я. И иногда придерживался решения. Но чаще изменял его.

– Зачем ты приходишь сюда, Мэтт?

– Не знаю.

– Как ты думаешь, что я для тебя такое? Наркотик? Или заменитель бутылки виски?

– Может быть.

– Мой отец сильно пил. Впрочем, я тебе рассказывала об этом.

– Да, рассказывала.

– Позавчера, когда ты целовал меня, вдруг возникло ощущение, что чего-то не хватает. И потом я поняла чего. От тебя не пахло виски. Нам не нужен психоаналитик, чтобы разобраться в этом, верно?

Я промолчал. «Мы вспомним нашу прежнюю любовь», – пела Пэтси Клайн.

– Вот что со мной происходит, – сказала она. – Ко мне в постель опять лег папочка, но мне не надо волноваться, что мама услышит, потому что она сейчас в другом конце города. И он не войдет в меня. Потому что считает это великим грехом.

– Я тоже.

– Неужели?

Я кивнул.

– Да, считаю, но все равно делаю это, – ответил я.

Позже в тот же день мы заговорили о ее покойном муже. Мы никогда не обсуждали Элейн. Я наложил табу на эту тему, но не мог дать ей понять, что мне настолько же неприятны воспоминания о нем.

– Интересно, он предвидел это? – спросила она.

– Это?

– Нас с тобой. Думаю, предвидел.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Он восхищался тобой. Это мне известно точно.

– Он полагал, что я могу оказаться ему полезен.

– Нет, его чувство к тебе было сложнее. Это ведь мысль о нем навела меня на идею позвонить тебе. В результате ты позвонил сам, но я собиралась тоже. Вспомнила, как однажды он сказал, что если человек попадет в беду, то ему нужно сразу связаться с тобой. Ты выручишь. Причем говорил он это с таким напором, словно хотел, чтобы я как следует запомнила его слова. На будущее. Он словно пытался внушить мне позвонить тебе, если с ним что-нибудь случится.

– Быть может, ты вложила в его слова смысл, которого в них не было?

– Едва ли, – сказала она, укладывая голову на сгиб моей руки. – Мне кажется, именно это он имел в виду. Скажу больше, меня удивило, что в той железной коробке вместе с деньгами не оказалось записки: «Позвони Мэтту Скаддеру. Он скажет тебе, как поступить». – Она погладила меня по руке. – Ну, так скажи мне, что делать?

Покинув ее квартиру позже вечером, я прошелся по Одиннадцатой авеню к месту, где его убили. Постоял там несколько минут: светофор переключался за это время несколько раз. А затем отправился в парк Де Витта Клинтона, чтобы отдать дань уважения Капитану. И прочитал, перевирая, цитату из Маккрея:

И если осмелится сын их сынов ту веру предать, то не спать вечным сном…

Не предал ли я их веру? Веру Глена Хольцмана, веру Джорджа Садецки? Не осталось ли чего-то еще, что я мог сделать? И не из-за моего ли бездействия их дýхи не могли уснуть вечным сном?

Но что я мог предпринять? И как мог заставить себя пойти на это, если заранее боялся того, что смогу выяснить?

Глава 23

За две недели до Рождества мы с Элейн ужинали в компании Рэя и Битси Галиндес в карибском ресторане в Ист-Виллидже. Рэй – полицейский художник; со слов свидетелей он рисует портреты возможных преступников для плакатов «Разыскивается!», копии которых затем раздают патрульным Нью-Йорка. Это необычная профессия, и Рэй необычайно хорошо с ней справляется. Я прибегал дважды к его услугам в своих расследованиях, и в обоих случаях он ухитрялся вытащить описания лиц из глубин моей памяти и невероятно точно перенести их на бумагу.

После ужина мы все отправились к Элейн, где рисунки, сделанные для меня Рэем, висели в рамочках на одной из стен. Получился интересный набор портретов. Два из них были лицами убийц, а третий набросок изображал парнишку, ставшего жертвой одного из преступников. Другим был тот самый Джеймс Лео Мотли, которому почти удалось расправиться в свое время с Элейн.

Битси Галиндес никогда прежде не заходила к Элейн в гости и рисунков не видела. Она посмотрела на них, и ее передернуло от отвращения. Не понимаю, сказала она, как может Элейн выносить их вид каждый день. На что Элейн ответила, что воспринимает рисунки как произведения искусства, выполненные с большим мастерством, точно передавая характеры изображенных людей. Рэя смутила похвала. Неплохая работа, скромно сказал он. Главное, что схвачено внешнее сходство. В этом заключалась суть его способностей, но было бы большим преувеличением назвать наброски произведениями искусства.

– Ты сам не знаешь себе цены, – возразила Элейн. – Жаль, у меня нет своей галереи. Я бы непременно устроила выставку твоих работ.

– Хороша была бы выставка! – отозвался Рэй. – Портретный ряд представителей преступного мира.

– Но я говорю вполне серьезно, Рэй. Я даже хотела заказать тебе портрет Мэтта.

– А кого он убил? Шутка!

– Но ты же пишешь портреты, не правда ли?

– Да, если кто-то заказывает. – Он поднял обе руки вверх. – Но это не ложная скромность, Элейн. На улицах Нью-Йорка работает добрая сотня парней и девушек, которые углем или маслом выполнят тебе портрет не хуже, чем я. Даже лучше. Посиди немного передо мной и получишь свое изображение. Невелик труд. Поверь мне.

– Возможно, это так, – сказала она, – но твои вещи уникальны как раз тем, что ты делаешь портреты людей, которых даже не видел. Я хотела, чтобы ты нарисовал Мэтта за работой. Например, вместе со мной. Он – сыщик, который допрашивает меня как свидетеля.

– Ну, его-то я видел много раз.

– Понятное дело.

– Это может даже помешать. Но я представил, чего ты хочешь. Неплохая композиция.

– Тогда возьмем моего отца, – сказала она.

– Не понял.

– Нарисуй моего отца, – продолжала Элейн. – Он умер. Его уже много лет нет в живых. У меня, конечно, остались его старые фотографии. Справа от входной двери висит его снимок, но, пожалуйста, не смотри на него.

– Хорошо, не буду.

– Знаешь, я вообще пока сниму фото, чтобы ты даже случайно не смог взглянуть на него, когда будешь уходить. Меня просто захватила эта мысль, Рэй. Как думаешь, сумеешь выполнить мою просьбу? Можем мы сесть с тобой вдвоем, чтобы с моих слов ты сделал карандашный портрет моего отца?

– Думаю, справлюсь, – ответил он. – Не вижу никаких препятствий для этого.

Обращаясь ко мне, она сказала:

– Это будет подарок мне на Рождество. Надеюсь, ты еще ничего не купил? Потому что лучше подарка не придумать.

– Он твой, – ответил я.

– Милый папа! – воскликнула она. – А знаете, я вдруг поняла, что мне будет не просто восстановить в памяти черты его лица. Даже не знаю, выйдет ли.

– Как только ты захочешь вспомнить о нем, лицо снова оживет перед тобой.

Она посмотрела на меня.

– Уже началось. – Ее глаза заволокли слезы. – Я начинаю видеть его. Извините.

И она поднялась с дивана.

Когда гости ушли, Элейн сказала:

– Только не подумай, что я сумасбродка какая-то. У него действительно редкостный талант.

– Мне это известно.