Лоуренс Блок – Дьявол знает, что ты мертв (страница 16)

– Жуть какая-то. Сколько Джен лет? Ты знаешь?

– Сорок три или сорок четыре. Где-то так.

– Совсем еще молодая.

– Чуть старше Элейн, немного моложе меня самого, – сказал я. – И думаю, состариться ей уже не суждено.

– Это просто ужасно.

– После встречи с ней я вернулся к себе в номер, сидел у окна и смотрел на дождь. Очень хотелось выпить.

– Вот теперь ты меня удивляешь.

– Я и не думал отправляться за бутылкой. Понимал, что это не выход. Но физическое желание было сильно, как никогда. Каждая клеточка моего тела криком просила хоть каплю алкоголя.

– А кому не захотелось бы выпить при таких обстоятельствах? Выпивка для того и существует, верно? Разве не для этого ее изготавливают и разливают по бутылкам? Но желать еще не значит осуществить желание. И это хорошо. В противном случае во всем Нью-Йорке можно было бы проводить всего одно собрание АА за неделю, а места для него хватило бы в простой телефонной будке.

Если бы ты еще нашел в городе хотя бы одну телефонную будку, подумал я. Их уничтожили как класс. Но почему мысль о телефонной будке зацепила меня?

– Нет ничего проще, чем оставаться трезвым, когда выпить не хочется, – говорил Джим. – Но лично меня всегда поражала наша способность оставаться трезвыми, когда душа просит спиртного. И это делает нас с каждым разом все сильнее. Так рождается настоящая сила воли.

А-а, вот в чем дело! Я размышлял о телефонных будках раньше днем, стоя на углу Пятьдесят пятой улицы и Одиннадцатой авеню, глядя на телефон-автомат, которым пользовался Хольцман, когда погиб. Интересно, где бы сейчас переодевался Супермен, когда будок больше не стало?

– Не думаю, что мне приходилось проходить через трудные времена так, чтобы в итоге не извлечь из этого пользы, – говорил Джим. – «Я должен продолжать. Я не могу продолжать. Но я буду продолжать». Забыл, чья это цитата.

– Сэмюэля Беккета.

– Правда? Что ж, в этих десяти словах заключена целая жизненная программа, не так ли? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым».

– Только слов не десять, а одиннадцать.

– Да? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым». Хорошо, даже больше. Но верный смысл не меняется. О, холодная лапша с кунжутным соусом и как раз вовремя. Давай накладывай себе. Мне всего не осилить одному.

– Но лапша так и останется в моей тарелке.

– Что ж. Всему свое место.

Когда официант унес использованные тарелки, Джим заметил, что я неплохо поел для человека без аппетита. Это все палочки, объяснил я. Хотел убедиться, что не разучился пользоваться ими.

– У меня все еще пустота внутри, – сказал я. – И никакая еда здесь не поможет.

– Ты плакал?

– Я никогда не плачу. Знаешь, когда мне в последний раз всплакнулось? При первом выступлении на собрании, тогда я признался, что я – алкоголик.

– Помню.

– И это не потому, что я сдерживаю слезы, делаю над собой усилие. Мне бы иногда очень хотелось разрыдаться. Но, видимо, так уж я устроен. Никогда не стану рвать рубашку на груди, не отправлюсь в лес под бой барабанов с Железным Майком[12] и его соратниками.

– Ты, должно быть, имеешь в виду Железного Джона[13]?

– Почему?

– Мне так кажется. Железным Майком прозвали тренера «Чикагских медведей», а он едва ли часто бьет в барабан.

– Ему больше подойдет контрабас, ты это хочешь сказать?

– Что-то вроде того.

Я отпил немного чая.

– Мне ненавистна мысль, что ее не станет.

Он промолчал.

– Когда мы с Джен разбежались, все было кончено, а я увез из ее квартиры свои вещи и вернул ключ, я говорил тебе, как мне жаль, что наша связь оборвалась. Помнишь, как ты реагировал на мои слова?

– Надеюсь, изрек что-нибудь глубокомысленное.

– Ты сказал, что связи не обрываются, а всего лишь принимают иную форму.

– Я так сказал?

– Да, и мне твои слова послужили немалым утешением. Несколько дней потом я вертел их в голове, медитировал над ними, как над мантрой. «Связи не обрываются, а только принимают иную форму». Это очень помогло мне избавиться от чувства потери, от ощущения, что нечто очень ценное у меня вдруг отняли.

– Занятно, – сказал он, – потому что я не только не помню того разговора, но, по-моему, даже мысль такого рода никогда не посещала меня. Но я рад, если сумел утешить тебя.

– Утешил, но ненадолго, – покачал головой я. – После пары дней раздумий над этими словами я понял, что мне только делается холоднее от подобного утешения. Потому что наша связь действительно приняла иную форму. Перемена превратила нас из двух людей, которые почти каждую ночь спали вместе и непременно общались хотя бы раз в день по телефону, в двух людей, начавших намеренно избегать возможности даже случайной встречи. Новая форма нашей связи была равносильна отсутствию всякой связи. Ее попросту больше не существовало.

– Может, поэтому мысль и не осталась у меня в памяти. Подсознание подсказало мне, что изреченная мудрость на самом деле дерьма не стоит.

– Но это не так, не кори себя, – сказал я. – Потому что в результате по прошествии времени все оказалось правдой. Мы с Джен относились друг к другу с удивительной сердечностью, если порой все же сталкивались где-то. Но как часто это бывало? Раз-другой в год. Могу точно вспомнить оба раза, когда сам звонил ей по телефону. Этот свихнувшийся Мотли бродил в то время по городу, одержимый желанием убить любую женщину, когда-либо имевшую ко мне отношение. Я предупредил бывшую жену, чтобы укрылась в надежном месте, и Джен тоже предостерег. А потом позвонил снова и сказал, что угроза миновала.

И именно так я остро осознал, что она существует на этом свете, звоню я ей или нет, вижу ее или нет, думаю о ней или полностью забываю. Именно связь изменила форму, это точно, но полностью она никогда не обрывалась. Вот почему мне ненавистна мысль о мире, где больше не будет ее. Когда она умрет, я все же потеряю нечто очень важное, и моя собственная жизнь станет мельче и беднее, чем была прежде.

– И ты чуть приблизишься к концу.

– Может быть.

– Траур – это всегда скорбь по нам самим.

– Ты в самом деле так считаешь? Возможно, ты прав. Ребенком я никак не мог понять, почему люди непременно должны умирать. И сказать тебе правду? Я не понимаю этого до сих пор.

– Ты ведь очень рано потерял отца, так?

– Очень рано. Я считал это колоссальной ошибкой Бога. Даже не саму по себе смерть отца, а то, как все в мире устроено. Для меня это все еще непостижимо.

Он тоже находил здесь для себя загадку, и какое-то время мы горячо обсуждали эту тему. Потом он сказал:

– Возвращаясь к моей мудрой сентенции по поводу продолжения связей в других формах. А вдруг и смерть тоже ничего радикально не меняет?

– Ты имеешь в виду, что душа остается жить? Не думаю, что верю в подобные идеи.

– И я тоже, хотя пытаюсь не закрывать для них своего сознания. Но я не совсем это хотел выразить. Ты действительно думаешь, что Джен перестанет быть частью твоей жизни, когда кончится ее земное существование?

– По крайней мере мне станет немного сложнее до нее дозвониться.

– Моя мать умерла шесть лет назад, – сказал он. – И я, конечно, не могу с ней созвониться, но этого и не требуется. Я все равно слышу ее голос. Не пойми превратно: я не имею в виду, что она продолжает жить в каком-то потустороннем или параллельном нашему мире. Голос, который я слышу – это частичка ее, ставшая частью меня самого и поселившаяся навсегда в моем сознании. – Он ненадолго замолчал, а потом продолжил: – Отца нет на свете уже больше двадцати лет, но я все равно порой слышу в голове голос старого мерзавца. Он все твердит мне, что я никчемный человек, из которого никогда не выйдет ничего путного.

– Я сидел у окна, смотрел на дождь, – сказал я. – И думал обо всех, кого потерял за многие годы. Вот что происходит с тобой на определенном жизненном этапе. Бытие ставит тебя перед дьявольски сложной реальностью. Либо рано умираешь ты сам, либо уходят многие дорогие тебе люди. Но ведь они не уходят навсегда, если я продолжаю о них думать, как считаешь?

– А не слишком ли слабое утешение ты находишь в такой мысли?

– Да, но это лучше, чем никакого утешения вообще.

Джим подал сигнал, чтобы принесли счет.

– По воскресеньям они устраивают теперь обсуждения Большой книги в школе Имени Господня, – сказал он. – Если отправимся сейчас, то успеем к началу. Не хочешь освежить кое-что в памяти?

– Я уже посетил одно собрание утром.

– И что с того?

Встречи групп АА проводятся в нескольких различных форматах. Есть собрания, где все по очереди выступают, на других проводятся дискуссии, а бывает, что совмещают и то и другое. Есть встречи, посвященные так называемым ступеням, когда каждую неделю подвергается рассмотрению одна из стадий программы «Двенадцать ступеней», а отдельно проводятся собрания для обсуждения традиций общества, которых тоже двенадцать. Встречи-откровения фокусируются на рассказах о благом воздействии трезвости, которое призвано осенить каждого, кто неукоснительно следует предначертаниям. И каждый дает двенадцать обетов-обещаний, которые должен выполнить. Я слышал анекдот о том, что если бы Моисей был алкоголиком, то мы имели бы сейчас двенадцать заповедей, а не десять.

Большая книга – старейшее и самое важное издание «Общества анонимных алкоголиков», написанная первыми членами более пятидесяти лет назад. В ее вводных главах объясняются основополагающие принципы программы действий, а остальное содержание составляют рассказы членов о собственном опыте, очень похожие на те истории, которые мы сейчас сами рассказываем о себе во время первого посещения собрания. То есть это повествование о том, как мы жили раньше, что с нами произошло и как изменилось с тех пор наше существование.