Лотте Хаммер – Зверь внутри (страница 74)

— Но помимо всего прочего, у меня к тебе еще личное дело, которое предстоит решить между нами. Ты прислал мне фотографии моей дочери, чего делать тебе категорически не следовало. И ты об этом еще сильно пожалеешь, но, кажется, я повторяюсь.

В салоне снова установилась тишина. У Конрада Симонсена затекли ноги. Ему требовался перерыв, чтобы размяться. Пытаясь унять неприятные ощущения, он стал попеременно переносить тяжесть тела с одной ноги на другую. На полпути к Хольбэку в поселке Угерлёсе он свернул на дорогу, ведущую на Мёркёв и Свиннинге. Теперь они ехали на запад, в противоположном от Копенгагена направлении, и Ползунок заволновался. Он с удивлением разглядывал пейзаж, и беспокойство овладевало им все больше и больше.

Конрад Симонсен спорил сам с собой. Разум подсказывал ему отказаться от своего плана и повернуть назад. Он явно задумал неладное, пусть даже и сохранял полный контроль над собой и над ситуацией. И решил остановиться, но прежде испробовать еще один прием.

Он достал из бардачка пару пакетиков «Пиратос», бросил их на приборную доску и прошипел:

— Это ты заставил меня жрать это дерьмо!

До сих пор он сохранял спокойствие и хладнокровие. Приятно было дать наконец волю чувствам. Он крикнул:

— Погоди немного, и я засуну целую упаковку тебе в глотку!

Арестант бросил на него испуганный взгляд, и он возликовал. А потом открыл окошко и вышвырнул леденцы. Они ему больше не понадобятся. И разум тоже не понадобится. Пошел он к свиньям, этот разум!

Когда они миновали Мёркёв, Ползунок не выдержал:

— Куда мы едем?

Конрад Симонсен впервые услышал его голос, приятный, низкий, в котором тем не менее прозвучали панические нотки.

— А ты еще не догадался? Выходит, ты не слишком умен. А соображал бы скорее, уже давно стал бы меня умолять.

Он убрал газ, не будучи уверенным, что Ползунок не попытается схватиться за руль, и они поехали дальше с черепашьей скоростью. По мере движения на запад облачность усиливалась, но тут солнце пробило облака и осветило холмистый пейзаж. Конрад Симонсен поглядывал вокруг, слегка улыбаясь, точно турист на экскурсии. Хотя в общем-то ничего примечательного не наблюдалось: то одинокая ферма промелькнет, то едущая навстречу машина появится. В основном же на глаза попадались огромные тюки прессованной соломы, раскиданные там и сям на убранных полях, будто какой-то великан разбросал по ним игральные кости. Не глядя на своего пассажира, он сказал:

— Забавно все же, как устроена человеческая психика. Ты мог месяцами думать о своих старых мучителях Франке и Аллане, вынашивать план, который приведет их к гибели. Ты стал взрослым, и тебе больше нечего было их опасаться. А вот посетить место, где они с тобой развлекались, тебе слабо! Тот сарай и тот лес… Там ты по-прежнему малыш, и вся твоя сила тебе не в помощь. Ты ведь не смог сам туда приехать, чтобы спилить деревья и поджечь сарай. Пришлось помощников нанимать. А с другой стороны, много лет прошло, и там, естественно, многое переменилось. Скоро увидишь, скоро ты все увидишь. Кстати, как тебя лучше называть? Ползунком или Андреасом?

Вопрос он задал без всякого перехода.

— Скажи наконец, куда мы едем, черт бы тебя побрал?!

Ползунок выкрикнул эту фразу пронзительным голосом.

— Я задал тебе вопрос.

— Здесь, в Дании, меня все зовут Ползунком, так мне больше нравится. Но куда ты меня везешь?

— Зам-мечательно, а я буду звать тебя Андреасом, потому что не люблю я тебя, Андреас. Более того, если по-честному, я тебя ненавижу!

Ползунок дернулся на сиденье, пытаясь освободиться. Конрад Симонсен с равнодушным видом вел машину вперед, проехав Свиннинге, а затем и Хёвре. Ползунок начал потеть, капельки пота выступили у него на висках и переносице, и время от времени он тяжелой рукой отирал лоб.

— Ты не имеешь права везти меня туда!

Агрессия улетучилась, в голосе его скорее слышалась мольба.

Конрад Симонсен, напротив, ответил веселым голосом:

— Право, не право, имею, не имею… Если мы все станем друг другу голову морочить, выясняя, на что имеем право, а на что не имеем, мы никуда не продвинемся.

— Ты не мог бы прекратить? Я не могу… я просто не выдержу!

— Нет, уверяю тебя! Мне представляется весьма правильным, если мы заглянем туда, где все началось. Увидим сарай, где Франк взял тебя, и деревья, возле которых ты бывал с Алланом, когда наставал его черед. Кстати, их все спилили или только самые посещаемые, если мне позволено так выразиться?

Ползунок заткнул уши руками, чтобы не слышать, и несколько раз стукнулся затылком о спинку сиденья. На его враз побледневшем лице ярко выделялся багровый шрам. Но как только он отнял руки от ушей, Конрад Симонсен снова пошел на него в атаку, упорный и беспощадный:

— Старики в поселке рассказывают, что после встреч с братьями ты едва мог передвигаться. Ходил вперевалку, как гусь, будто в штаны наложил.

Ползунок так усердно тряс головой, будто хотел стряхнуть с себя эти слова.

— Ладно, если ты скажешь, где живешь в Германии и Дании, я разверну машину.

Однако дело не сразу сдвинулось с места. Сперва Ползунок попытался перебороть в себе отвращение, но чем ближе они оказывались к роковому месту, тем меньше сил у него оставалось. Наконец он сдался.

— В Германии я живу там, где ты сказал, Вайденгассе 8, в Кёльне. А здесь, в Дании снимаю квартиру в подвале во Фредерисии, Ивертсгаде 42. Снимаю неофициально, владельцу по барабану, кто я такой, пока плачу за квартиру. Отвези меня в Копенгаген, мне нужен адвокат!

В его голосе вновь зазвучали и даже усилились гневные нотки, а во взгляде вновь появилась ненависть.

— Нужен — не нужен… Вначале расскажи о фотографиях, которые я получил.

Ползунок ответил после некоторого замешательства:

— Это Пер Клаусен. Он прислал мне конверт и попросил выждать неделю, а потом отправить тебе по почте. Я даже не поинтересовался, что в конверте было.

— Откуда он узнал про мою дочь?

— Не знаю. По-моему, он досье на тебя подготовил. Развернись же, я хочу в Копенгаген, ты ведь обещал! Мы против твоей семьи ничего не имеем.

— Вот и не следовало вам трогать ее своими грязными лапами! А теперь самое забавное. Я тебе солгал, но ты сам виноват, что поверил. Я ведь тебе уже говорил, что на меня нельзя полагаться. Учти на будущее.

Ползунок поглядел на него с недоумением. И вскоре опять запаниковал, причем еще больше, чем прежде. Он дрожал всем телом и время от времени всхлипывал, а когда они проехали еще пару километров, стал молить своего мучителя. Ответа он не получил. Конрад Симонсен повернул направо возле Форевайле, и вскоре им открылся вид на залив Сайерё, так что до цели оставалось совсем немного. Ползунок то плакал, то молил о пощаде. Время от времени он несвязно признавался во всех грехах, больших и малых, что само по себе было весьма интересно, но с правовой точки зрения ни малейшей ценности не представляло.

Неожиданно Конрад Симонсен остановил машину и достал из бардачка карту, после чего вышел из салона и закурил. Дверцу он оставил открытой, чтобы они могли продолжить разговор, хотя запасы красноречия у Ползунка уже иссякли.

— Ты никак не поймешь, в чем дело, Андреас, ведь речь идет не о признании, его ты сделаешь позднее, а о мести. Мести за тех людей, которых ты лишил жизни. Они ведь наверняка тоже умоляли тебя, но ты убил их, не ведая милосердия. Теперь тебе светит пожизненное, что ты вполне заслужил. Но сперва самые кошмарные твои сны воплотятся в жизнь. Тебе снится то место, Андреас? Несмотря на лечение у психиатров и акт великого возмездия. Думаю, снится, и вскоре ты увидишь эти сны наяву, и неважно, будешь ли ты хныкать, петь или орать.

И Ползунок заорал, не громко, но пронзительно, словно котенок, которому отдавили лапку, потом он начал рвать и дергать цепочку, но добился только того, что на правом запястье у него появилась огромная ссадина. Конрад Симонсен продолжал курить, не выказывая никакого участия к собеседнику, пока тот случайно не крутанул головой и узрел беспечно брошенную на заднее сиденье кобуру с пистолетом. Отчаянным движением он схватил ее и вытащил оружие, но тут же уронил на колени. Быстро подобрав пистолет, он снял его с предохранителя и дрожащими руками навел на живот своего мучителя.

Сохраняя полное спокойствие, Конрад Симонсен щелчком избавился от окурка и сел на водительское сиденье. Потом ладонью оттолкнул руку Ползунка, словно отмахнулся от надоедливого, но не опасного насекомого, и тот вжался в спинку сиденья.

— Не верю я в тебя, Андреас. И не думаю, что ты попадешь, гляди-ка, как у тебя руки трясутся, да и не поможет это тебе ничуть. Мы едем в Уллерлёсе.

Он повернул ключ и включил мотор. Ползунок посмотрел на него долгим, удивленным взором, словно до него не дошел смысл слов собеседника, потом сунул дуло в рот и нажал на курок. Раздался сухой щелчок. Он повторил попытку, но эффект оказался тем же. С пустым взглядом, обессиленный, он сполз на пол салона. По запаху Конрад Симонсен догадался, что задержанный обмочился. Он остановил машину, вышел на воздух и долго стоял, положив руки на крышу и склонив на них голову. Внезапно он выпрямился и во всю силу легких крикнул:

— Здесь должен был быть ты, Пер, черная твоя дьявольская душа, а не эта жалкая медуза!