Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 52)
– Смеешься? Мне три шага сделать больно, а ты… В мае побежишь кросс без меня.
– От прогулки, которую я тебе предлагаю, ты не устанешь! – И цитирую: – «Радость жизни выпала у тебя из кармана в Адскую дыру?» Помнишь, тетя Сара сказала, что это как будто первая фраза романа? Ты сейчас не можешь ходить ногами, но ты можешь летать на крыльях слов! Мы напишем вместе рассказ, ну как играют в четыре руки, – такой рассказ напишем, как посылают на приз «Клара», который придумала Лу. Не смотри на меня коровьими глазами, а то подумаю, что тебе пересадили сердце теленка.
– И о чем же он будет, этот твой рассказ?
– Не мой, а наш! О чем захотим, о том и будет.
– А почему бы тогда не о моем… моем несчастном случае?
Обдумываю ее предложение.
– Мы могли бы описать его с двух разных точек зрения – твоей и моей.
– А что, если героем рассказа станет мое сердце?
Понимаю, что она хочет сказать. Когда я была маленькая, Лу подарила мне книжку, героиней которой была капелька воды. И эта капелька рассказывала о своем путешествии, которое началось с крана, рассказывала, как попала в ванну, как встретилась с морем…
– Рассказ от имени сердца? Вау! Супер!
– Значит, договорились, – говорит сестра. – Грэмпи мне объяснил, что сердце – как дом из четырех комнат, входят в него через предсердия, их еще называют «ушки сердца», а выходят через желудочки. Только надо придумать, как он будет называться, да? –
Глаза Шарлотты загораются, она даже становится не такая бледная. Хочет хлопнуть меня по ладони, скрепляя договор, морщится от боли и в конце концов не хлопает. Приоткрывается дверь, к нам всовывается голова Альбены:
– Вам ничего не нужно, девочки?
– Нет, спасибо, – улыбаясь во весь рот, говорит моя младшая сестренка. Улыбаясь впервые за такое долгое время.
Заблудилась в лабиринте улиц, кружу и кружу, всякий раз оказываясь у церкви Нотр-Дам-де-Пласманек[145]. До быстрого роста Пор-Тюди в конце XIX века Локмария была на Груа самой большой из деревень. Свекор сказал, что мне надо свернуть после молотильного тока, но я же понятия не имею, как этот молотильный ток выглядит.
Все-таки нахожу.
Маэль усаживает меня возле камина и несет чай. Похожа я, наверное, на чаевницу – чай мне вообще часто предлагают, хотя совсем его не люблю. Беру быка за рога:
– Нам надо было об этом поговорить десять лет назад.
– Вы знали, где меня найти.
– Мой муж еще любил вас.
– У нас был летний роман, кончились каникулы – и роман кончился, такое всю жизнь не длится, Альбена. Если бы мы на самом деле дорожили друг другом, мы были бы вместе вопреки всему. Лу бросила ради Жо свой замок. Он бросил ради нее свой остров. А мы с Сирианом остались каждый на своем месте.
– Он на мне женился только потому, что я забеременела.
– Почему же он тогда на мне не женился? Забудьте прошлое, Альбена. Он вас любит. Он панически боится вас потерять. А вы – вы его по-прежнему любите?
Медленно киваю.
– Ваша Помм – героиня. Она спасла жизнь моей дочери. Мне никогда ее не отблагодарить.
– Она действовала инстинктивно.
– Я собираюсь предложить Сириану один план, но хотела бы заручиться вашим согласием. А может, перейдем на «ты»?
– Говори, я слушаю, – откликается Маэль.
5 февраля
Не знаю, что там затеяли мои внучки, но Шарлотта порозовела, она ест и она дышит, не отдавая себе в этом отчета. Они с Помм все время переглядываются и глупо хихикают. Даже к Опля вернулась радость жизни.
Мы с Помм идем на «Морской Лу» встречать Сириана. Он приехал парижским поездом и вот уже прыгает в лодку с двумя прямоугольными чемоданчиками в руках – черным и серым. Протягивает серый Помм, и она заливается краской – яблочко, оно и есть яблочко.
– Купил тебе по случаю. Это подержанная «Ямаха», инструмент славно потрудился, но у него теплый и мягкий звук. Он сам тебя нашел. И я к нему прибавил сельмеровский мундштук.
Помм кидается обнимать отца, и тут, в эту секунду, Лу, я говорю себе: все в порядке. Наши дети и наши внучки счастливы. Не знаю, надолго ли счастливы, но сейчас до чего же сладостно это видеть.
Дома первым делом аннулирую все гугловские рассылки. Я больше ни за кем не слежу. Потом иду на кухню, где собралась вся семья, и говорю:
– В ноябре крокодилий нотариус прочитал вам только часть завещания вашей мамы, а потом попросил выйти, потому что остальное касалось меня одного. Он показал мне тогда бутылочку, в которую Лу засунула письмо для нас всех. Завтра я за этой бутылочкой с письмом съезжу.
Сириан удивляется:
– А что, разве ты не мог сразу все забрать?
– Нет. Сейчас – самое время.
– Хочешь, поеду с тобой? – предлагает Сара.
Нет, я поеду один. Я должен пойти туда один.
Вечер получается насыщенным. Помм обновляет свежеподаренную «Ямаху», играет дуэтом с отцом. Представляешь, они – без единой репетиции! – играют так слаженно, будто всю жизнь играли дуэты. Они на одной волне, они ухитряются смотреть в ноты, ни на минуту не упуская друг друга из виду. Я просто ошарашен этим. Надеюсь, ты тоже слышишь их, моя бализки, там, где ты есть.
– Как ты назовешь свой инструмент? – спрашивает Сириан, откладывая саксофон.
Помм переглядывается с Шарлоттой, и та отвечает за старшую сестру:
– Клара!
Выхожу посмотреть на небо. В Париже воздух такой грязный, что никогда ничего не увидишь, а на острове мы спим под защитой шатра, усеянного звездами. Твой огородик не смог тебя пережить, захирел, я совсем забыл про него, мне стыдно, все растения погибли: базилик, мята, петрушка, лук-резанец, шалфей, майоран, вербена, мелисса, лимонный тимьян, он же чабрец, и твое самое любимое –
Вспоминаю ночь, когда нашел тебя в своем кабинете. Если бы я тогда не проснулся, ощутив, что тебя нет рядом, если бы не вылез из постели и ждал тебя в спальне, ты бы сделала то, что собиралась, и такого сегодняшнего вечера не случилось бы…
Восемь месяцев тому назад
Вышел погулять вдоль берега с Бертраном, Жаном-Люком и Мари-Кристиной, возвращаюсь домой и вижу, что вы с Помм обварились: у тебя обварены руки, у девочки – лицо. Помм, умница, сообразила сразу же полить ваши ожоги холодной водой, а вот о противоожоговом креме не вспомнила. Приношу из аптечки биафин, щедро вас обеих им мажу, благодарю Бога за то, что все обошлось. Ведь могло быть куда хуже! Беру офтальмоскоп, смотрю глаз Помм, бинтую тебе руки, даю вам обеим анальгетик. Страшно зол на Трибора, кота, который, как выяснилось, был во всем виноват, ругаю его последними словами, оскорбленный кот отворачивается и уходит.
Следующей ночью просыпаюсь от непонятного шума, машинально протягиваю руку к тебе, тебя нет, постель с твоей стороны холодная. Бегу искать тебя по спящему дому и нахожу в своем кабинете. Ты сидишь в моем кресле, на тебе ночная сорочка, ты дрожишь, в руках у тебя – мое охотничье ружье. Рядом, на письменном столе, – открытая коробка с патронами. Дуло «верне-каррона» приставлено к твоей груди.
– Что ты здесь делаешь, Лу?
– Кто вы такой?
Сердце сжимает ледяная рука.
– Лу, положи ружье.
– Не подходите!
– Лу, это же я, Жо. Я твой муж.
– Предупреждаю: ружье заряжено!
Голос узнать невозможно, настолько он низкий, и ясно, что ты насмерть перепугана.
– Умоляю тебя, любимая…
Иду к тебе – и тут происходит невообразимое: ты поворачиваешь ружье и целишься в меня. Застываю на месте.
– Эй! Осторожнее!
По твоей щеке скатывается слезинка, но оружие ты держишь крепко, бинты стесняют твои движения, но указательный палец в двух миллиметрах от спускового крючка. Если ты выстрелишь с этой позиции, пуля попадет мне в грудную клетку и разорвет сердце в клочья. Если чуть опустишь дуло, попадешь в брюшину, меня отвезут на вертолете в Лорьян, мной займется тамошний хирург, и, вполне возможно, я умру на операционном столе. Впрочем, есть шанс, что пуля угодит в спинной мозг, я проведу остаток жизни в инвалидной коляске, тогда я приспособлюсь и буду устраивать гонки с Сарой…
В душе паника, но я тебе улыбаюсь, и тут происходит еще одна неожиданность: ты снова включаешься, твои нейроны возвращаются к работе, мозг начинает функционировать нормально, память тоже становится на правильный путь…
Я шепчу очень нежно:
– Лу…
В твоем взгляде все такой же страх, ты смотришь на ружье, на свои обваренные руки, на коробку с патронами – и обнаруживаешь под прицелом меня. И мгновенно поднимаешь дуло к потолку.