Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 45)
Меня удивляет и огорчает ее ревность.
– Я поклялась Помм, если она откроет мне тайну Грэнни, не ходить на тропу, – продолжает между тем дочка.
Какая еще тайна? Тру себе лицо. Мой поезд отходит через полчаса.
– Она мне все рассказала, а я все равно туда полезла. Я ее предала. А она спасла мне жизнь, – выдыхает бледная как полотно Шарлотта.
Мне вдруг становится страшно, и я прошу:
– Расскажи-ка мне, что у Грэнни за тайна.
Тайны – как яд. Каждая капля тайны превращается в кислоту и разъедает, и разрушает.
– Ты же видел у Помм около глаза шрам?
– Конечно. Несколько месяцев назад кошка опрокинула турку и Помм обварилась.
– Нет, пап, они все вам наврали. Кипящий кофе и правда пролился, только не из-за кошки, кошка ни при чем. Это у Грэнни поехала крыша, она не узнала Помм, ужасно ее испугалась, хотела оттолкнуть, но толкнула не ее, а кофейник. И они обе обварились.
До поезда двадцать две минуты. Ты потеряла голову, бедная моя Диастола, и чуть не изуродовала мою дочку. А она промолчала. Она верная, надежная. Ты была опасна, ты это поняла. И скрыла от нас.
Я потрясен. Сначала мне становится так тебя жалко, мама, так жалко! До чего же ты, наверное, исстрадалась! Но почти сразу же я начинаю на тебя злиться: почему ты настолько нам не доверяла? И меня затопляет гнев. Я же мог тебе помочь! Скриплю зубами. А Систоль – Систоль знал? От ревности дыхание перехватывает. Ему ты доверяла, а мне нет. Ох, как же я зол! Ты поняла тогда, что тебя ждет, мама, и решила не рисковать, да? Ты боялась, что такое повторится? Значит, это правда? То, что ты сама хотела переехать в пансионат, а Систоль вовсе и не думал от тебя отделываться? Я верил, все эти последние твои ужасные шесть месяцев верил, что тебя защищаю, но все получилось наоборот: ты до последнего дня оставалась моей мамой и оберегала меня. Даже тогда, когда память твоя стала дырявой. Систоль ни к чему тебя не принуждал. Это ты заставила Помм хранить тайну – из гордости, нет, из гордыни! Ты до последней секунды делала все по-своему, ты ведь родилась в замке…
До поезда девятнадцать минут.
– Мне надо лететь на вокзал, доченька. Обещаю вернуться завтра рано-рано, еще до того, как ты проснешься.
– Это я отменила бронирование в отеле, прости меня, пожалуйста.
Шарлотта уже не в реанимации, мне не надо надевать перчатки, я могу коснуться ее, погладить по щечке. Какая горячая у нее кожа… Ребрышки у нее резаные, пока еще слишком хрупкие, чтобы можно было ее обнять, просто глажу личико.
Вот я и в вагоне, успел все-таки, пусть и в последнюю минуту. Женщина в зеленых очках просит поменяться с ней местами, ей хочется сидеть по ходу поезда. Меняюсь, мне все равно.
Просматриваю эсэмэски. Дэни меня преследует, совсем уже достала. Она изменила тон. Мы взрослые люди, мы обо всем договорились, но теперь выясняется совсем другое: я, грязный тип, решил избавиться от любовницы под тем предлогом, что женат. Да, я больше ее не хочу, очарование пропало, как не было. Хорошо, я приму роль, которую мне навязывают, чтобы она от меня отстала. А уперлась она только потому, что ее раздражает ситуация. Вот сегодняшнее длинное сообщение:
Если бы она знала, что случилось с Шарлоттой, была бы на седьмом небе. Отвечаю:
Удаляю контакт из адресной книги и отменяю
Ты все понимала, моя Диастола. Болезнь тебя унесла, но не победила. Ты сражалась с ней, пока она не опустошила твой мозг. Мне необходимо знать правду, необходимо! А ее может мне открыть один-единственный человек. Отправляю этому человеку эсэмэску:
Жду, тупо глядя на экран мобильника.
Господи, как дрожат руки! С трудом набираю самый важный вопрос:
Поезд входит в туннель, связи какое-то время нет. Но вот Маэль отвечает:
Поезд катит по сельской Бретани, приятные пейзажи за окном.
– С вами все в порядке, месье? – спрашивает дама в зеленых очках, с которой мы поменялись местами.
Оказывается, у меня по щекам катятся слезы.
Дренажи удалили. Всегда есть риск пневмоторакса, но обошлось. И мне самому тоже сразу стало легче дышать. Бывший владелец моей новой моторки – наш, с острова, он когда-то плавал на одном судне с отцом – протягивает мне ключи:
– Желаю тебе получить от лодки столько же удовольствия, сколько она приносила мне. У меня нет желания кормить рыб, хватит и того, что они пожрали многих друзей. А я предпочитаю умереть в собственной постели. Обмоем покупку, а? По стаканчику?
– В другой раз, ладно? Мне надо в Лорьян к внучке, она в больнице.
Сегодня же вечером займусь переименованием. «Морская Лу» очень хороша собой. Лодка будет носить твое имя, и я никогда не окажусь на борту в одиночестве.
– Этот кинотеатр ничего тебе не напоминает? – спрашивает Сара.
На перекрестке двух дорог ресторан, мастерская под названием «Рыжий псих», пункт проката велосипедов и высокое, по сравнению с соседними домами, здание. Серые стены, голубые буквы на фронтоне: СЕМЕЙНОЕ КИНО, к внутренней стороне стеклянной двери приклеена афиша.
– Точно такой же фасад, как у кинотеатра «Па-радизо»?
– Браво!
Надо же, островной кинотеатр – близнец того, который в фильме Торнаторе. Здешний открыт только во время школьных каникул, все остальные месяцы в нем работает киноклуб. А афиша приглашает сегодня вечером на «Праздник супа» в помещении бывшего завода, это Пор-Лэ.
– Каждый принесет свой суп и попробует те, что сварили другие, – объясняет Сара. – Хочешь, пойдем?
Со вчерашнего дня мы на «ты», но спали в разных комнатах. Помм так понравился мой «гриффиндорский» рюкзак, что я ей его подарил. Она хотела отнести его в мою комнату – помочь – и спросила:
– Федерико где спит?
Отец Сары навострил уши, а Сара ответила:
– В синей гостевой.
И я спал один. А перед сном представлял ее себе сначала в новогоднем красном белье, потом без ничего.
– Я так тебя ждал сегодня ночью в своей синей комнате, Сара…
– А я тебя – в своей, персиковой.
– Как, по-твоему, я мог догадаться, где ты спишь?
– В конце коридора. Там на двери буква «S» – это моя бывшая детская.
Я на нее накидываюсь и целую прямо перед легендарным фасадом кинотеатра. Но у нас не кинопоцелуй, у нас настоящий, Филипп Нуаре вырезал бы его из фильма. Если бы я не гостил у ее отца, мы целый день не вылезали бы из постели, а если бы были сейчас не на острове, где все друг друга знают, побежали бы в гостиницу и сняли номер.
Но придется терпеть до ночи. В Древнем Риме время считали так: с шести утра до полудня и с полудня до шести вечера, остальные часы – часы ночи – в счет не шли. А для нас именно они – в счет, для нас они вдвое дороже дневных.
Я люблю готовить, и я прошел хорошую школу – мать и четыре сестры всему меня научили.
– Давай сделаем зимнюю праздничную похлебку моей тетушки Миреллы?
– А что тебе для этого нужно?
Отправляю эсэмэску своей кузине Карле, сейчас она – правая рука матери в ресторане, а раньше занималась дубляжом, голос у нее неподражаемый. Ответ приходит
– Лущеная фасоль, белые грибы, очищенные каштаны, лук, сельдерей, морковь, чеснок, стручковый перец, свиной окорок и оливковое масло.
– Без проблем.
В списке тех, кто угостит своей стряпней, двадцать суповаров плюс мы со своей похлебкой, а всего участников празднества сто пятьдесят. Из нашей кастрюли, хоть на ней и крышка, благоухание разносится по всему залу. Помм с дедушкой при дегустации первой половины супов разливают их всем желающим. Пробуем суп из красной капусты, потом другой – на основе куриного бульона со сладкой картошкой и китайской тыквой, вкусом напоминающей каштаны. Мужчины все как один пялятся на Сару, слышу: «Не знаешь, приятель, это дочка Жо или кто?»
До чего же красиво тут говорят – так певуче… Сосед рассказывает мне, что в Средние века супом называли кусок черствого хлеба, он служил тарелкой, на которую выкладывали мясо или овощи, а по окончании пира знать отдавала эти свои «тарелки» бедноте или животным. Когда же появились первые тарелки из обожженной глины, хлеб стали класть на дно и заливать бульоном, а слово «суп» осталось. Но вот похлебки – это совсем другое, их варят из овощей и хлеба на дно не кладут.