Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 40)

Клод, в зеленом костюме, пилотке и бахилах, тщательно вычищает ногти, моет с мылом руки до локтей, потом споласкивает, сушит, дезинфицирует водно-спиртовым раствором и идет, стараясь ни до чего не дотронуться, в операционную. Здесь хирургическая сестра помогает ему надеть стерильный халат, подает перчатки, и он вдевает в них руки, не коснувшись внешней стороны, потом сестра завязывает тесемки его халата на спине… Ну все, Клод готов.

А я готовлю свою маленькую пациентку – шепчу ей на ушко, что не надо бояться, все будет отлично, говорю, чтобы не обращала внимания на шум и суету вокруг, глажу по щеке, прикладываю к ее лицу кислородную маску.

Хирург дает мне сигнал: начали! Старшей девочке больше не надо зажимать ранку, а надо, ничего не задев, отойти от стола. Она переспрашивает, правильно ли поняла, что ее роль сыграна, и тихонько убирает руку с груди младшей. Санитарка выводит маленькую героиню в наш предбанник – туда, где моют руки хирурги, – и помогает смыть кровь.

А у нас все закипает. По просьбе Клода быстро делаю две инъекции, малышка-пациентка засыпает, ввожу трубку ей в трахею, интубация проходит нормально, Клод протирает девочке кожу на груди антисептиком, сестра ограничивает стерильными пеленками операционное поле. Едва я успеваю включить респиратор, хирург уже берется за дело. Ставит между ребрами ребенка расширитель, крови при этом, слава тебе господи, появляется меньше, чем можно было бы опасаться, за это «меньше», конечно, спасибо старшей сестре, но все-таки кровь есть, и ее отсасывают – слышен характерный чмокающий звук. По ходу операции Клод комментирует все, что видит и что делает:

– Перикард разгружен.

– Ранка небольшая, два на три сантиметра.

– Отлично, геморрагия под контролем.

– Легкое не задето.

– Как она там?

Отвечаю:

– Давление поднимается, но все-таки я перелью кровь – ту, что мы запасли.

Пока готовили стол, мой ассистент взял у ребенка кровь для анализа. Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть, и я попросила еще до того, как придут результаты, запасти несколько пакетов крови нулевой группы с положительным резусом, она подходит всем. Сама по себе работа хирурга – это примерно час, не больше, но организм подвергся серьезному шоку, мало ли что. Слежу за гемодинамикой, постоянно измеряю давление с помощью катетера, введенного в артерию на запястье. Считаю, что девочку не надо будить, пусть поспит, а я прослежу за свертыванием крови, продолжу переливания, согрею ее, пусть сердце отдохнет до тех пор, пока мы не будем точно знать, что никаких осложнений с его стороны, равно как и со стороны почек или легких нет, пока я не увижу, что больше совсем не кровит. В течение суток точно разбужу. Ну надеюсь, надеюсь.

Быть врачом трудно, потому что мы постоянно на грани: с одной стороны – спасаем пациента, с другой – должны быть всегда готовы к смерти. Мы защищаем, оберегаем людей, но нам известен прогноз на будущее – и наше собственное, и наших близких.

Приходит хирург, который оперировал Шарлотту, его зовут Клод. Объясняет, что у нашей с тобой внучки, Лу, была колотая рана верхушки сердца с выходом в грудную полость близ мечевидного отростка и проникающее ранение диафрагмы. Перевожу для Сириана и Альбены его слова на человеческий язык, потому что того, которым мы, врачи, пользуемся, общаясь друг с другом, нормальные люди не понимают. Клод перечисляет все свои действия во время операции и возможные осложнения. Опять перевожу и думаю про себя: вот молодчина этот Клод! Он ведь не кардиолог, не сосудистый хирург, но он – старой школы, у него большой опыт, и он участвовал в гуманитарных миссиях, это тоже важно. Если бы на его месте был какой-нибудь зеленый юнец, тот бы испугался и перевез Шарлотту в специализированный стационар, потеряв драгоценное время, а Клод, хоть и специалист в общей хирургии, не спасовал, открыл грудную клетку, чтобы зашить кровоточащую верхушку сердца. Самую верхушку. Ах, как повезло Шарлотте, как ей сказочно повезло: легкое оказалось не задето!

– Моя дочь жива? – спрашивает Альбена, она белее мела.

– Да, мадам, – мягко отвечает хирург.

Он только что зашил грудь Шарлотты. Он починил ей сердце. Теперь надо ждать. Если все пойдет хорошо, она пробудет в стационаре неделю, а через десять дней снимут швы. Если все пойдет хорошо. Если обойдется без осложнений, ей потребуется на выздоровление шесть недель плюс дыхательная кинезитерапия. Если обойдется без осложнений.

– Моя дочь жива? – повторяет как заведенная Альбена.

Помм вся дрожит, личико у нее сморщенное. Сириан прижимает девочку к себе, не отпуская руки жены.

– Твоя сестренка еще спит, – так же мягко объясняет хирург Помм. – Тебе надо сводить маму в кафе, пусть чего-нибудь поест. А как только будут новости, я вам скажу.

Помм кивает, не вдаваясь в подробности, разве сейчас важно, что Альбена ей не мама.

Заказываю в ближайшем кафе горячий шоколад, но никто не пьет. У меня уши, как у диснеевского слоненка Дамбо, так что ни один разговор, ведущийся по соседству, от меня не ускользает. Сейчас их три одновременно: Сириан звонит Маэль и рассказывает, что у нас нового; Сара звонит какому-то другу; Альбена продолжает повторять на все лады, что ее дочь жива, и обвинять Помм, которая якобы подвергла младшую сестру опасности.

Не выдерживаю, вмешиваюсь, стараясь быть максимально терпеливым:

– Ты бы лучше не пилила Помм, а поблагодарила девочку – это же она остановила у Шарлотты кровотечение.

– Что? Поблагодарить? – Альбена даже заикаться начала. – За то, что она заставила Шарлотту спускаться в запрещенном месте? За то, что хотела убить мою дочь?

Помм вскакивает и, не обращая внимания на упавший стул, выбегает из кафе. Сара встает:

– Я догоню малышку и побуду с ней.

Ну вот… Хотел как лучше, а вышло как всегда… Теперь Шарлотта страдает физически, а Помм душевно. Всем только хуже от моего вмешательства. Никуда я не годный отец семейства. Тебе, бализки, надо было выйти замуж за какого-нибудь красавца с каштановыми кудрями и карими глазами. Звонит мобильник. Мой. Все умолкают.

– Приходите, теперь уже можно на нее посмотреть, – говорит Клод.

Я ничем не сумела тебе помочь, любимый. Я ведь сейчас только и могу, что смотреть, как вы там суетитесь, торчу здесь – каменная баба, пальцем не способная пошевелить, чтобы принести хоть какую-то пользу, пусть даже и очень хочется… Но до чего же я испугалась за Шарлотту! И аплодировала умнице Помм, такой храброй, такой мужественной, просто изо всех сил аплодировала! А из тебя получается роскошный патриарх, мой бализки, тебе очень идет эта роль. Благодаря тебе у наших детей уже начинало кое-что налаживаться… до той минуты, как случилась беда с Шарлоттой. Но ей же всего девять лет, она сражается за жизнь, она здоровенькая девочка, она выживет, правда?

Шарлотта спит, из тонкой шейки торчит эндотрахеальная трубка, стало быть, они провели интубацию. Сириан и Альбена моют руки, надевают зеленые халаты, маски, перчатки, бахилы и на цыпочках входят в бокс. Им страшно, они в тревоге. Я тоже переоделся, но стою в сторонке. Моя коллега Сандрин – анестезиолог – подходит к ним, успокаивает, объясняет, зачем все эти трубочки, на которые мой сын и его жена смотрят с таким ужасом. Вот эта – для переливания крови, эта – чтобы спускать мочу, эта – чтобы измерять давление, эта – чтобы девочка дышала… Глаза у Шарлотты закрыты, чтобы не портить ей зрение. Из повязки на левой стороне груди торчат еще и торакальные дренажи, перепуганные родители видят их как толстые опять же трубки, заполненные кровью. Сандрин продолжает объяснять: девочку погрузили в искусственный сон, ее сердечку надо отдохнуть. Нет, ей не больно. Она не может вам отвечать, но, вполне возможно, вас слышит. Сандрин советует Сириану и Альбене нормально поговорить с ребенком, дотронуться до малышки, приласкать ее.

– И не стесняйтесь задавать мне любые вопросы, – так же ласково говорит она напоследок.

– Моя дочь жива?

Сандрин снова объясняет Альбене все с самого начала, но та не слушает, а Сириан пять минут спустя уже ничего не помнит, они оба совершенно потеряли голову. Приходят первые послеоперационные анализы – все о’кей. Коагуляция после переливания крови почти полностью нормализовалась, газы крови в норме, ЭХО показывает, что нет никаких оснований беспокоиться о сердечных сокращениях.

Постаревшая на двадцать лет Альбена берет спящую дочь за руку. Сириан становится с другой стороны кровати. А я ухожу, не хочу им мешать. Пойду лучше поищу Сару и Помм, детей до шестнадцати лет в реанимацию не пускают.

Просыпаясь по утрам на острове, я сразу ищу глазами море. Его видно почти отовсюду, а слышно – особенно если оно повысит голос и ветер ему ответит – просто отовсюду. Просыпаясь по утрам в столице, я видел поток автомобилей на бульваре Монпарнас, слышал клаксоны, а не гудки кораблей. На вокзале отдаюсь волнам пассажиров, а вместо шума ветра в парусах слышу неровную дробь чемоданных колес… А в любой больнице мне привычны все звуки и запахи, в любой больнице я как дома.

Так, эсэмэска от Сары, она на улице, с Помм. Выхожу к ним.

– Шарлотта не уйдет к Лу? – В глазах у Помм мольба.

– Мы приложим все силы, чтобы ее не отпустить, и она выздоровеет. Какое счастье, что ты в тот момент оказалась рядом с ней!