Лоррен Фуше – Между небом и тобой (страница 14)
– С ними поинтересуешься! Что один, что другая – молчат как могила! – я морщусь, уж очень неприятное сравнение.
– Знаешь, наверное, тебе надо оформить на Гугле рассылку, и ты будешь получать мейлы всякий раз, как имя кого-то из твоих детей мелькнет в Сети.
Обдумываю эту идею. Конечно, это было бы вмешательством в их личную жизнь, но причина-то у меня самая что ни на есть уважительная… Жан-Пьер не сомневается, что я соглашусь. Он уже включил компьютер и ищет.
Жан-Пьер и Моника – светлые люди, проницательные, нежные, благородные, они просто незаменимы как друзья. Их гостевая комната – тихая гавань.
Всем они щедро делятся – своим домом, своим садом, своим фирменным вареньем, видом на океан… Уезжаю от них сытый и пьяный. Обычно, когда мы возвращались от друзей, машину вела ты, а я сидел на месте смертника, но выжил-то я, а не ты. Отчаливаю. Летом жандармы всегда начеку, и особенно в стратегических пунктах типа «аперитив», но в это время года и в этот час они предпочитают не вылезать из теплого дома. А жаль! Если бы меня задержали, я бы мог поговорить с ними о тебе.
Все-таки это счастье – жить на острове, который можно проехать из конца в конец за десять минут. Как-то я подсчитал, сколько часов жизни погубил в парижских пробках. Тысячи! Тысячи часов, которые я мог бы провести рядом с тобой! На площади горит фонарь. Электричество у нас провели в 59-м, телефон – в 65-м. До того как в шестидесятых наступила эра телевидения, островитяне куда чаще собирались вместе, теперь все сидят по домам и каждый пялится в собственный ящик.
Боюсь заснуть за рулем, включаю радио. Рено поет: «Эй, Маню, ты дурной? Вены резать не смей: вместо девки одной будет десять друзей!»
– Я могла бы за тобой приехать, – говорит Маэль; она не ложилась спать, ждала моего возвращения.
– Не волнуйся, я в полном порядке.
Иногда меня захлестывает все, что тебе теперь недоступно. Музыка волн, прибегающих к берегу и с грохотом обрушивающихся на песок. Пена, которая разлетается по садам и виснет на ветках, напоминая сбитые сливки на кофе по-ирландски. Книжки, которые ты уже не прочтешь, диски, которые уже не услышишь, смех, который не подхватишь, ясный взгляд Помм…
Ухожу в нашу спальню. Теперь она только моя. Смотрю на картину Перрины, которую ты мне подарила: грубый холст с изображением бретонской матросской фуфайки[58]; на картину Янник, которую я тебе подарил: остров посреди океана и алый парус вдали. Бодренько звонит айпад – напоминает, что я уже десять дней не синхронизировал его с компом. Десять дней. С тех пор, как тебя не стало. У меня появляется безумная надежда: вдруг там сообщение от тебя? Нет. Конечно, нет. Разбираюсь с почтой, выбрасываю в виртуальную помойку рекламу путешествий, которые нам больше не светят, лосьонов и кремов, которые тебе больше не понадобятся, уйму предложений, на которые ты никогда не откликнешься.
А есть еще – вот она, копится на столике у входной двери – твоя почта, я не решаюсь ее выкинуть. Тебе предлагают подписку на газеты, помощь в случае проблем со слухом, договор о ритуальном обслуживании. Ты выиграла путешествие, микроволновку и электронную записную книжку, ради этого стоило остаться. На вешалке твоя куртка, в прихожей, рядом с нашими, твои резиновые сапожки с психоделическими рисунками. В городе ты все покупала так, чтобы никого не обидеть, чтобы никто никому не позавидовал, у всех по очереди: хлеб – в двух булочных, книги – в трех книжных, остальное – тоже в трех больших магазинах. Ты ушла в конце октября, с тебя возьмут налоги за десять месяцев. Я отправил в Фонд социального страхования справку о расходах на визит коллеги[59], который засвидетельствовал смерть, ты получила – на свое имя! – письмо: фонд не зачтет визита, поскольку ты умерла.
11 ноября
День рождения Мими, она вместе с мужем, Патом, держит лавочку, где они торгуют морепродуктами. Стол накрыли перед камином, мне чертовски не хватает тарелки для тебя.
Чтобы не развалиться на куски, пытаюсь пошутить:
– Вам повезло, не отведаете сегодня пирога моей жены…
Завсегдатаи от него вежливо отказывались, новички попадались в ловушку.
– Он был такой жесткий, что даже размочить его в кофе не удавалось.
– Самая крутая собака на сене и та бы им поделилась!
Вспоминаем, какими счастливыми были эти наши традиционные встречи, когда и ты в них участвовала. Жуем на этот раз цыпленка, обжаренного в соусе с кока-колой: в преддверии Рождества мы для Пата и Мими – подопытные кролики. Ребята каждый год устраивают тематические вечеринки, и фотографии, где все мы ряженые, развешены по стенам гостиной. Твой синий взгляд нацелен мне прямо в сердце. Я сижу к снимку спиной, но знаю: ты там, на нем, хохочешь, на голове у тебя ковбойская шляпа, за поясом кольт, а рядом с тобой Бетти в костюме девки из салуна. Это было три года назад.
День рождения Мими совпадает с днем, когда было подписано Компьенское перемирие[60], и днем кончины Бедефа. Ален был хозяином бистро «Ти Бедеф»[61], культового для всех мореплавателей мира и признанного самым знаменитым от Сияли[62] до Азорских островов. У пива и рома тут привкус дружбы и приключений, матросские песни не умолкают, завсегдатаи вырезают свои имена на деревянных столах, из поколения в поколение они пытаются переделать мир. А как здесь, в нескольких метрах от порта, вкусно пилось, как вкусно было пить и петь до самого рассвета, до самого конца незабываемой ночи… Капитан Ален и его старший помощник Жо служили всем опорой, они были заводилами, казались бессмертными. После кончины Алена хозяйкой бистро стала его дочь Моргана. Лу, почему только наши дети не хотят приезжать на Груа? Что я сделал не так?
– Мне пора. Спасибо, ребята. – Я встаю из-за стола.
–
Черным псом называл наваливавшуюся на него хандру Черчилль[63]. Пат хорошо меня знает, черный пес и впрямь грызет мне сердце.
– А может, прокатишься на поезде, перед тем как пойдешь домой, Ко?
«Ко» у нас на острове называют членов одной компании, такое уменьшительное.
Все остаются у камина, а я топаю за Патом в комнату, где у него электрическая железная дорога. Пригибаемся, проходя под рельсами, Пат нажимает на выключатель, и вот я уже в самой гуще движения. Локомотивы, мигая огоньками, несутся каждый по своему маршруту, а я сразу же превращаюсь в очарованного всем этим мальчишку и даже на минутку забываю о тебе, Лу. Поезда Пата – как заплатки на моей душе. Смотрю, как они мчатся по рельсам, и в ушах у меня звучит песня
Возвращаюсь домой один. Улыбаюсь, проезжая мимо рыбного рынка. Когда Альбена еще бывала здесь, вы с ней как-то стояли в очереди позади наших островных кумушек, которые, прежде чем подойдут к прилавку, успевали обсудить все, что случилось на Груа до этой минуты, все рождения, смерти, женитьбы, несчастные случаи, стройки и ремонты, ссоры между соседями, расписание почтовиков… Альбена, полагая, что здесь можно вести себя как в Париже, окликнула рыбника своим пронзительным голосом:
– Лаврак[64] у вас имеется? Нет, я не собираюсь лезть вперед и обгонять этих дам, мне просто надо знать, есть ли смысл стоять в очереди, я, видите ли, спешу…
– Разве вы не в отпуске? – удивилась одна из женщин.
– В отпуске, но это не значит, что надо попусту терять время.
– Она не хочет терять время на разговоры с нами, Ко! – вмешалась другая.
– Потому что на пляж лучше идти до отлива, мадам Ко, правда ведь, Лу?
И ты – под веселый смех кумушек – ответила собственной невестке:
– Мы с вами незнакомы, мадам, похоже, вы меня с кем-то перепутали.
26 ноября
Ну вот, пришли гугловские рассылки насчет детей. Сириан – один, без жены – присутствовал на вручении какой-то награды, а Сара – на предпремьерном показе фильма. На снимках, иллюстрирующих репортажи, наши ребятки, Лу, выглядят просто великолепно. Рядом с тобой я чувствовал себя молодым, я был из тех, у кого требуют удостоверение личности, подозревая, что вовсе перед ними не пенсионер, а просто мошенник, который хочет воспользоваться льготами. А теперь становлюсь СПСВ, старым-пьяным-в-стельку-вдовцом. Но мне необходимо сохранить достоинство – ради Помм. Пожалуй, надо подойти к борьбе за звание лучшего из пьяниц научно. Я помню, как пил, возвращаясь со своим рыболовецким судном, отец, он пил серьезно, убежденно. Помню, как пили товарищи по команде, поминая отца, когда вернулись на остров без него, мне тогда было столько же, сколько сейчас Помм. Они пили, чтобы ощутить себя живыми. А я пью, чтобы не чувствовать тебя мертвой.
По утрам я угрюмый, днем – пьяный вдрабадан, вечером никакой. Я нагружаюсь чисто солодовым виски[65], красным, сухим белым, чем угодно, но пива не пью – из принципа. Не могу забыть одного своего пациента, который на вопрос «Вы пьете вино?» ответил: «Никогда ни капли спиртного, доктор, это же губит сердце, я пью только пиво, десять бутылок в день, но никакого вина, особенно красного, я дорожу жизнью!»
Друзья мне искренне сочувствуют, а в глубине души благодарят Бога за то, что отнял жену у меня, а не у них, так уж устроены люди. Маэль заставляет меня есть… закусывать, чтобы не надрался до полусмерти. С Помм я стараюсь не встречаться. В голове вертится нон-стопом «Песня Поля» Реджани: «Я пью… за те дома, что покидал, за тех друзей, кто предавал… но как тебя я целовал…»