Лорет Уайт – Утонувшие девушки (страница 69)

– Безумие какое-то, сумасшествие!

Отец снова уставился в бокал.

– Да, ее рассудок пошатнулся. Я не жду, что ты поймешь, но Мириам, поверив, что ты – ее возвращенное небом дитя, и хорошо понимая, что такое процесс удочерения, решила во что бы то ни стало доказать государственным органам, что способна стать хорошей приемной матерью. Она взяла себя в руки и казалась совершенно нормальной, а клиническую депрессию списали на посттравматическое расстройство и абсолютно понятное горе. Мы оформили сперва опеку, а спустя положенный срок нам разрешили тебя удочерить…

– Потому что других желающих не нашлось? – перебила Энджи. – Четырехлетних удочерить непросто, а тут еще моя сомнительная история, немота и отсутствие воспоминаний! Получается, вам повезло.

Отец не отреагировал на сарказм.

– Когда мы наконец привели тебя домой, твоя мать ожила. У нее снова появилась цель в жизни, к ней вернулись любовь, смех, энергия. Ты вернула мне Мириам, Энджи. А я… Не знаю, суждено ли тебе испытать такую любовь, но Мириам была для меня всем. Она – мой мир. Когда я увидел, что она стала почти прежней… – Голос Джозефа Паллорино пресекся, но он справился с собой: – Я не стал ничего менять. Не пытался ее разубедить.

– И вы попросту стали звать меня Энджи? – не выдержала Энджи. – Как своего мертвого ребенка? Да что же вы за люди?

– Я не видел в этом ничего дурного, – неожиданно покорно ответил отец. – От этого твоя мать пришла в себя, а ты буквально расцвела – выучилась говорить, петь, смеяться. Я…

– Вы вот так запросто взяли и вставили подобранного ребенка на место умершей девочки? Как это можно считать нормальным? Как это могло не навредить?

– Да чем это навредило? Ты прекрасно развивалась, мы стали семьей. В восемьдесят седьмом под Рождество переехали из Ванкувера сюда, на остров, и ты стала совсем нашей Энджи.

– И вы меня всем так и представляли – ребенком из альбома с фотографиями? Все снимки младенца, начиная с родильной палаты и до самой Италии, – не мои? Годы шли, а вы ничтоже сумняшеся продолжали вкладывать в альбом мои фотографии?!

Отец промолчал.

– Вы вообще решили скрыть, что не являетесь моими биологическими родителями?

Он потер колено.

– Я думал – расскажем, когда подрастешь, или если возникнет какая-то медицинская проблема. Но ведь не возникла же! Мы действительно начали верить, что ты и есть наша Энджи, так зачем же ранить тебя такой правдой? Все равно никто не знает, откуда ты взялась. Все ниточки давно оборваны, не у кого даже было брать образцы ДНК! Так почему нам было не оставить все как есть?

– Потому что это неправда. – Энджи вскочила и провела руками по волосам. Привычный мир опасно накренился на своих осях, вызывая дурноту. Все, во что она привыкла верить, ложь. Всю ее жизнь теперь нужно пересматривать под другим углом. Та, кого она ежедневно видит в зеркале, не Энджи Паллорино. Придется привыкать, что она неизвестно кто. Ей захотелось убежать, спастись, спрятаться. Выскочить из собственного тела, напиться до беспамятства, поехать в ночной клуб и натрахаться до потери пульса…

– Значит, у меня есть биологические родители. – Это не было вопросом, Энджи просто озвучила факт, чтобы лучше уяснить. – Может, они умерли, а может, и живы. – Она замолчала, бешено глядя на отца. В ней рос гнев, но он измельчался, как в уничтожителе бумаг, острой жалостью и сочувствием: Джозеф Паллорино тоже остался теперь совершенно одиноким. Сегодня они разбили прошлое семьи на мелкие осколки, которых уже не собрать.

– Как по-твоему, откуда я родом? Должна же у тебя быть теория! Моя мать была полькой? Я когда-нибудь произносила польские слова, когда снова начала говорить?

Отец покачал головой:

– Нет, только английские. Ты забыла все, что было до того сочельника, когда тебя нашли в Ангельской колыбели. Никто ничего не знает, Эндж, – ни ванкуверская полиция, ни Интерпол, ни другие службы. Никто не обратился с просьбой отдать тебя, подтвердив кровное родство анализом ДНК. Розыск тоже ничего не дал. Ты, словно сама собой, вдруг оказалась в Ангельской колыбели и ждала нас…

Тут Энджи кое-что вспомнила.

– Скажи мне еще одно. Почему мы вдруг перестали ходить в церковь?

– Однажды, незадолго до Рождества, на воскресной мессе твоя мама заметила, как изменилось твое личико при звоне колоколов. Мне кажется, Мириам боялась, что ты что-нибудь вспомнишь. После этого мы туда больше не ходили.

Глава 62

Открыв дверь своей тесной квартирки, Мерри Уинстон замерла, ощутив чужой запах. Здесь кто-то побывал. Она включила свет в коридоре и комнате. Занавеска легонько колыхалась от сквозняка.

Мерри быстро подошла к окну и отодвинула штору. Окно было приоткрыто, в щель тянуло холодом. Сердце замерло: она не оставляла окно открытым! Уинстон с силой задвинула раму и повернула ручку. Обернувшись, она огляделась, напрягая слух.

В квартире тихо, только кровь толчками шумит в ушах и слышится собственное частое дыхание. Уинстон не сводила глаз с входной двери. Расстояние, отделявшее ее от выхода, вдруг показалось огромным. Может, если кинуться бегом… на тот случай, если кто-нибудь притаился в ванной или спальне…

Мерри осторожно сделала шаг. Скрипнула половица. Мерри замерла, но все было тихо. И тут на обеденном столе, придвинутом к кухонной тумбе, она увидела маленький пакетик с белыми кристаллами, стеклянную трубку и зажигалку.

Мерри непроизвольно сглотнула, взгляд метнулся к двери спальни. Она ждала, прислушиваясь. Ничего не услышав, на цыпочках прошла по комнате и по миллиметру приоткрыла дверь в спальню. Ничего. Мерри заглянула в ванную, отодвинув душевую занавеску, проверила шкафы в коридоре, пошарила под кроватью. Вернувшись к столу, она уставилась на пакетик. Под ним лежал простой белый конверт. Мерри пришлось коснуться пакетика, чтобы вытащить конверт.

В нем оказалось два зернистых снимка, сделанные ночью. На одном ее «Фольксваген»-«жук» ехал вдоль берега бухты Аплендс. На другом Мерри собственной персоной, в пуховике и шапке, сидела на корточках между внедорожником и «Киа Соренто», направив огромный объектив прямо на того, кто ее фотографировал. Она перевернула снимок и прочла: «Тебе конец».

Мерри затрясло. Она посмотрела на лежавший перед ней пакетик, и в ней шевельнулся старый сосущий голод, неумолимый, как дракон, пробудившийся от спячки. Паника петлей стиснула горло. Уинстон кинулась к двери, где бросила свой рюкзак, и кое-как открыла боковой карман, нашарив визитку Энджи Паллорино. Она набрала номер, но после первого же сигнала включился автоответчик. Мерри сбросила звонок, забегала по квартире, остановилась и уставилась на наркотик. Нет. Нет. Нет… Дрожащими пальцами она нажала набор номера, но снова попала на автоответчик.

Глава 63

Уже около полуночи Мэддокс въехал на парковку в Западной бухте и по дощатому настилу, отворачиваясь от дождя и ветра, направился к выходу на яхтенный причал. Пиво, выпитое с Хольгерсеном и другими детективами в «Летающей свинье», заметно ослабило эффект переизбытка кортизола: два дня выдались адские, плюс Мэддокс по-прежнему волновался за Энджи. Скучал по Энджи. Вожделел Энджи. Немного сердился на Энджи. Она занимала все его мысли – по пути домой Мэддокс проехал мимо ее дома, взглянув на крайние от угла окна на верхнем этаже, там, по словам Хольгерсена, жила Паллорино. Окна были темные.

Мэддокс остановился у калитки, чтобы набрать код, но слева в густой тени уловил движение и обернулся, схватившись за кобуру. Расслабляющее воздействие пива сразу прошло, когда от сырого мрака вдруг отделился знакомый силуэт.

– Энджи?!

Она ничего не сказала. Куртка блестела от дождя. Энджи была в черной шапочке, и от этого лицо будто светилось в темноте. Глаза были странные – больше, темнее и глубже, точно подведенные. Мэддокс заволновался, но тут же в душу закралось сумрачное подозрение, что она побывала в клубе.

– Что ты здесь делаешь в такой час? Что-нибудь случилось?

Не отвечая, Энджи подошла к нему вплотную, обняла ледяной рукой за шею и запустила пальцы ему в волосы, при этом в упор глядя в глаза – глубоко, в самую душу.

Мэддокс сглотнул.

– Энджи, ты давно здесь? – вполголоса спросил он.

По-прежнему молча она прильнула к нему, и холодные губы, мокрые от дождя, нашли его рот, целуя нежно, испытующе, дурманяще, отчего Мэддокс забыл обо всем на свете. Его дыхание участилось, когда он почувствовал, что рука Энджи пробралась к нему под пальто и двинулась вниз по животу, скользнув между ног. Низкий стон вырвался из груди, когда он ответил на ее поцелуй, открыв рот, пробуя ее, переплетаясь языками. Энджи гладила, массируя, его напрягшийся член, сдерживаемый тканью брюк, но, когда Мэддокс обезумел от страсти, когда кровь отлила от головы, устремившись в пах, некий осторожный голосок подсказал – тут что-то не так. Паллорино ведет себя иначе. Исчезло грубое, нетерпеливое вожделение, сексуальная агрессия, которая горела в ней прежде. Мэддокс отодвинулся, тяжело дыша.

– Энджи, – прошептал он, – ты не отвечала на мои звонки. Что случилось?

– Вы пригласите меня к себе, Джеймс Мэддокс? – Голос Энджи звучал напряженно, хрипло. Мэддокс поколебался, но взял ее за руку, открыл калитку, ведущую к воде, и повел свою спутницу по пристани, вздрагивавшей от ударов волн. Сердце билось от ожидания и обещания, от страха, от внутреннего конфликта…