Лорет Уайт – Утонувшие девушки (страница 68)
– Ну конечно, а то что же. Может, сразу с несколькими, чтобы легче было выдержать завтрашнюю головомойку от Фица.
– А что тебе не нравится? – спросил Кьель, когда они шли под сеявшимся дождем – до «Свиньи» было рукой подать.
– Тот факт, что Нортон-Уэллс вообще согласился сдать образцы.
– Он же едва не отказался – несколько часов все висело на волоске! Сдается мне, ему еще по дороге в управление удалось малость сменить жокея-логику на лошадь-панику.
Глава 61
Деревянной походкой на непослушных ногах Джозеф Паллорино вошел в гостиную, опустился в кресло и закрыл лицо своими большими руками. Кресло матери, с другой стороны камина, зияло пустотой. Энджи ждала, молча глядя на отца.
Он долго молчал. Снаружи бушевала гроза. Ветки деревьев рассекали воздух и стучали по карнизам.
– Папа, поговори со мной.
– Энджи, ты не могла бы разжечь камин?
Она не поверила своим ушам, но послушалась, яростно ломая щепу, складывая поленья и комкая газеты с таким чувством, будто попала в альтернативную вселенную. Бездонная дыра, разверзшаяся под ложечкой, расширялась, разъедая ее изнутри. Энджи поднесла спичку к бумажному комку, и огонь с протяжным стоном ожил, охватив щепу.
Когда пламя заревело, как в горне, Энджи налила виски в два бокала чуть не до краев. Вставив бокал в отцову руку, она присела в кресло матери, не сводя глаз с отца.
После нескольких глотков он заговорил:
– Я любил твою маму. – Джозеф Паллорино поднял глаза. Его взгляд пробивал в груди невидимую дыру – в глазах застыло выражение непреходящей пустоты, боли, утраченной любви. Энджи сглотнула.
– Я знаю, пап.
– В тот день в Тоскане за рулем была она. Солнечный день, голубое небо, вокруг красота… Ты сидела на заднем сиденье… – он запнулся, но через мгновение собрался: – Энджи сидела.
– Энджи – это я, – поправила Энджи. – Меня зовут Анджела Паллорино, верно?
Тягостное предчувствие усиливалось.
Отец отвел глаза и стал смотреть на огонь.
– Твоя мать потянулась за темными очками, которые лежали на пассажирском сиденье: дорога шла в гору, и солнце било прямо в глаза. Уронила очки на пол, нагнулась поднять, на секунду отвлеклась от дороги, не заметила поворот и потеряла управление. Машина вылетела за ограждение и закувыркалась по крутому склону. – Отец смотрел на огонь со странным выражением, будто вновь оказался в Италии в тот день. – Она сильно пострадала при падении, наша Энджи… О господи, Энджи… О господи… Как мне это исправить? – Он снова поглядел ей в глаза: – Я не хочу об этом говорить, не хочу делать тебе больно. Ты Энджи. Ты стала Энджи.
Она пыталась осмыслить услышанное. В голове будто кто-то внятно шептал, подсказывал очевидные выводы. Ей хотелось отвернуться и зажать уши, но пересилила решимость заставить отца объясниться, сказать ей все, жестоко и честно.
– Как это понимать, что я стала Энджи? – невозмутимо спросила она.
Отец покачал головой, потер лоб и сделал большой глоток виски.
– Папа, ответь! В газетной вырезке сказано, что Анджела Паллорино, четырех лет от роду, погибла в автомобильной аварии в Тоскане в восемьдесят четвертом году. Вы с мамой говорили мне, что мы попадали в аварию в Тоскане в восемьдесят шестом, я чуть не погибла, и с тех пор у меня остался шрам. Мне тогда шел пятый год. – Энджи коснулась шрама на губе.
Отец отвел глаза.
– Папа, посмотри на меня. На этот шрам. – Он медленно повернул голову. – Кто погиб?
– Наша первая дочка.
Энджи открыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Вскочив на ноги, она подошла к окну, развернулась и уставилась на отца, сидевшего у камина возле наряженной елки. Совсем как на фотографии 1986 года, где они втроем якобы только что вернулись из Италии.
– Кто же тогда я? – тихо спросила Энджи.
– Я любил твою маму. Я так ее любил… В этом же не было ничего плохого, Энджи, мы ничего плохого не делали. Просто так получилось.
Стараясь не выдать внутренней дрожи, Энджи вернулась к камину и опустилась в кресло.
– Ты только не виляй, – попросила она. – Расскажи мне все в хронологическом порядке. По пунктам, если не можешь иначе. Мне нужно знать. Я же думала, что заболеваю! Меня уже некоторое время преследуют воспоминания о том, чего, как мне казалось, никак не могло быть в моем детстве.
Ссутулившись, отец кивнул.
– Отпуск в университете мне дали в восемьдесят четвертом. Авария произошла тогда же. Наша четырехлетняя Энджи скончалась в больнице от травм, полученных при аварии. Твоя мама едва не лишилась рассудка, у нее началась сильнейшая клиническая депрессия с галлюцинациями. Чего я только не перепробовал… Мы вернулись в Ванкувер, Мириам как следует пролечили. Я начал преподавать в Университете Саймона Фрейзера, но я попросту боялся оставлять ее одну на целые дни. Она молчала, погруженная в себя, бродила по дому с отсутствующим видом, будто часть ее умерла вместе с Энджи. Я начал водить ее в церковь, и у меня впервые появилась надежда: молясь за своего умершего ребенка, Мириам немного ожила, словно почувствовав некую связь с Энджи. Тамошний священник, спасибо ему, привлек твою маму к волонтерской работе и пригласил петь в церковном хоре. Хор часто выступал в центральном соборе Ванкувера, при больнице. – Он допил остававшееся виски и несколько секунд сидел молча, будто собираясь с силами.
– Это случилось в сочельник, через два года после аварии.
Странные слова Мириам будто ветерком прошелестели в ушах: «Ее вернули в сочельник. Я пела в соборе, таком красивом… Это было предопределение свыше…»
– Рядом с собором есть больница Св. Иосифа, и там у них устроена Ангельская колыбель. Больница католическая, и персонал совместно с полицией решил положить конец порочной практике, когда юные незамужние матери из страха выбрасывают младенцев в общественные туалеты или мусорные контейнеры. Они предложили мамашам оставлять новорожденных у больницы, а полиция согласилась не преследовать женщин, если жизни ребенка ничто не угрожало. В результате сконструировали специальную колыбель, вернее, подобие колыбели… – Отец замолчал.
– А дальше?
Он вздохнул:
– Ангельская колыбель представляет собой маленькую выгородку с детской кроваткой внутри. На уровне пояса есть дверца, которая открывается на улицу. Все, что нужно сделать матери, – открыть дверь со стороны улицы, возле входа в приемный покой, положить ребенка в кроватку и закрыть дверь. После этого женщина может уйти. Через пару минут в больнице прозвучит сигнал тревоги, и медсестры откроют вторую, внутреннюю дверцу бокса. Ребенка найдут, после чего он будет передан на попечение государства и пойдет на усыновление.
«Ангелы принесли ее обратно. Ей было еще рано на небо, вот они ее и вернули…»
Но этого не могло быть.
Ее не могли оставить там младенцем – время не совпадало.
Отец взял бутылку, оставленную Энджи на тумбочке, и долил себе виски. Взяв бокал обеими руками, он рассматривал игру света в темно-янтарной жидкости.
– В восемьдесят шестом в сочельник, когда твоя мама пела в хоре во время рождественской мессы, в центре Ванкувера произошла какая-то разборка между уличными бандами. Один из эпизодов разыгрался прямо у собора. Мы, находясь внутри, услышали выстрелы, крики и визг шин. Затем все стихло. Когда мы вышли, все уже закончилось. Вокруг стояла особая тишина, потому что шел густой снег. Позже мы узнали из газет, что в ту ночь ближе к полуночи в больнице прозвучал сигнал тревоги из Ангельской колыбели. В боксе была обнаружена девочка лет четырех, истекавшая кровью от резаной раны на лице. – Он помолчал. – Нанесенной ножом, видимо, в ходе уличных беспорядков, как сказали врачи.
Рука Энджи медленно поднялась к шраму в углу рта.
– Ребенок ничего не говорил, – продолжал отец. – Врачи решили, это от шока, но вскоре встал вопрос, понимаешь ли ты по-английски…
– Я?!
Глаза отца блестели от эмоций.
– Длинные рыжие волосы. Ты была босиком. Зимой – и босиком! На тебе было только розовое платьице – нарядное, вроде как праздничное, но старое, рваное и перемазанное кровью. – Он отпил еще виски. Говорить ему становилось все легче и легче по мере того, как Энджи было все труднее слушать. – Когда история наконец попала в газеты и полиция начала расследование, о тебе не нашлось вообще никаких сведений. Ты поступила под опеку государства и стала кандидатом на удочерение.
Энджи моргала, не успевая за открытиями. Слова отца стремительно складывались в единое целое, с беспощадной ясностью объясняя все до мелочей. И все же она кое-чего не понимала.
– Тут какая-то мистика, Эндж. Детективы концов не нашли, а на фотографиях, которые мы с твоей матерью увидели в газетах, ты выглядела копией нашей дочери: те же рыжие волосы, тот же возраст. Нам не давал покоя тот факт, что тебя нашли, можно сказать, у стен собора, где пела твоя мать, словно она вымолила тебя обратно…
– Энджи, ты хочешь сказать, – поправила Энджи. – А не меня.
– Ей казалось, ты и есть наша Энджи. Ты появилась – вернулась – под Рождество, как Божественный младенец в яслях, и Мириам увидела в этом знак свыше. Она поверила, что тебя принесли ангелы и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы забрать тебя, удочерить, законно привести в наш дом…